liche@mail.ru

Ў Ў Ў

Алене захотелось вдруг пить. Она оглядела небольшую, пустынную и пыльную возле станции площадь, окруженную кирпичными и деревянными строениями, которые были так стары и убоги, что не попадись ей сейчас на глаза валявшиеся кое-где с яркими рисунками пустые банки и бутылки из-под пива и воды да стоявшее невдалеке, неизвестно зачем прикатившее сюда, бордовое “Вольво”, можно было бы подумать, что перестройка здесь еще не начиналась, не кончалась и никакой обескураживший провинцию и лишивший ее последних светлых надежд капитализм не затевался совсем. На другом конце площади стоял деревянный ларек с довольно богатым бутылочным ассортиментом на обнесенной железной решеткой витрине. Однако Алене показалось, что ларек закрыт. Ближе к ней и платформе имелось обитое крашенным штакетником строение с вывеской “Кафе”, дверь в которое была широко распахнута. Войдя в него, Алена увидела буфетную стойку, на которой стояли только тарелочки с заветренными шпротами, кокетливо окруженные ботвою петрушки.

Противно-ливерного вкуса беляш, который не без туда сжевала Алена, был теплым скорей всего из-за того, что больше недели стояла выше тридцати жара, зато первый же глоток кофе, имевшего вкус обжаренных на открытом огне зерен, сильно обжег ей язык. Раздумывая, где бы после глотка такого напитка попить, Алена вдруг увидала на дальнем конце площади кавказского вида парня, засовывавшего внутрь “Вольво” бутылки, явно купленные в том самом показавшемся ей закрытым ларьке. Поспешив к нему, Алена чуть не наскочила на валявшуюся прямо на асфальте с вытянутыми перед собою лапами ужасно грязную собаку, быть может, уже и издохшую. Еще раз припомнив, что дзеновское сиюсекундное смакование творящегося перед ней ей не подходит совсем, Алена шарахнулась от собаки в сторону, едва не угодив под пронесшийся по площади сумасшедший без глушителей мотоцикл, мгновенно покрывший всю площадь клубами пыли.

Переводя дух после быстрого бега и пережитого страха, она остановилась возле все тех же, топтавшихся здесь в ожидании поезда: старухи с ведром, пожилой с тоненьким мальчиком женщины и тремя гоготавшими подростками. Кроме таких же беспомощных и убогих, как эти, никого поблизости не было, так что о вызволении у бандитов сумки не могло быть и речи. Снова послышался рев мотоцикла, и прямо по железнодорожному между рельс полотну пронесся в пятнистой защитной форме с высовывавшимися из-под шлема светлыми волосами мотоциклист. Несмотря на еще не утихший в ней страх, Алена удивилась именно его волосам, у носившегося по площади мотоциклиста они, хоть и были также длинны, но вовсе не светлы, и даже до синего отлива темны.

Немного успокоившись, Алена еще раз подумала, что дзен-буддистское беспрестанное смакование всего происходящего ей не подходит совсем и что едва б ли нашелся такой хранящий безмятежность в бушующей толпе дзен-монах, который, оказавшись в ее шкуре минут пять назад, не предпочел бы возвратиться к тем разбушевавшимся. Предаваться размышлениям о том, что было бы с ней сейчас, если б не хулиганская выходка полоумного мотоциклиста, Алене решительно не хотелось, однако так ли уж было случайно то хулиганство, она все же задумалась и, когда увидела замедляющую у платформы ход электричку, ту самую, что ожидала с утра, спасаясь в тени от палящего нещадно солнца, разрешила для себя окончательно, что если в такую жару кому-то, разжигаемому похотью, и могло прийти желание ту хоть как утолить, то было абсолютно не реально, чтоб кому-то еще могло залететь в голову хоть кого хоть от чего, не будучи в жару, защитить. Мучимая уже сомнениями по поводу того, что не следовало ли ей и в самом деле попытаться отыскать поблизости кого-то, представлявшего здесь милицейскую власть, и уговорить его попробовать ее сумку вызволить, Алена вошла в узкий проем открытой створки двери электрички. То, что другая заклиненная створка не раскрылась, показалось Алене знаком, что сюда бы входить ей не следовало.

К счастью, деньги, паспорт и даже на электричку билет Алена положила в застегивавшийся нагрудный карман рубашки, и теперь уже не корила себя за то, что вырядилась, несмотря на жару, в рубашку и джинсы; будь она в платье — и паспорт, и деньги ей пришлось положить бы в сумку. Ценного в отнятой сумке для кого бы то ни было, кроме самой Алены, не было ничего, и, разумеется, во всем случившимся была виновата сама — ведь же видела она боковым зреньем того кавказца, когда подходила к ларьку, и потом, предупреждала же, что туда не надо идти, та дохлая собака, так что тратить время на терзанья, что не предприняла попытку вызволить сумку и не втравила никого из милицействующих в разборку с кавказцами, не имело теперь ни малейшего смысла. Все происшедшее следовало принять как данность. Алена уразумела, прожив немного в провинции, что та уже почти перестала сопротивляться тому, что вытворяла с нею власть имущая столица: в окрестных городках и деревнях почти никто не получал во время зарплат, пенсий, пособий или получал от них какую-то малость, дававшую лишь возможность не помереть с голоду. К тому же, жители здешних мест регулярно лишались то света, то воды, то газа; но и этого власть имущим казалось мало, они пугали людей ухудшением жизни еще. Хотя, в общем и целом, все они были настроены отнюдь не по дзен-буддистски, ибо совсем не желали жить тем, что имели в настоящий момент, и постоянно пребывали в тревожном ожидании, когда же эти неприятности кончатся. Хоть чем.

Глядя на мелькавшие в окне зеленые пейзажи, Алена решила попробовать вспомнить все, что было написано на пожелтевших страницах тетради с выцветшей на обложке печатью Института экспериментальной биологии. Там старинной каллиграфии почерком прямо поверх схем наследования всевозможных признаков дрозофилами было написано буквально нижеследующее. “Несмотря на то, что человечеству довольно скоро удастся открыть все основные законы наследования генетических признаков и даже научиться процессом наследования вполне управлять, выживание индивидуумов будет зависеть в гораздо большей степени, чем от генного их совершенства, от тактики и стратегии жизни, коим...” — от вспоминания следовавших далее тезисов, о стратегии и тактике бытия, Алену отвлекла проходившая по вагону продающая мороженое женщина.

“Черт, — пришло Алене на ум, — я все о чем-то возвышенном размышляю, а тут бедному ребенку купить мороженое не на что. Да он, наверное, голоден и голодает вообще, — посмотрела она на тоненькие ручки и шейку мальчика. — С ума сойти, если вот так подумать: сколько сейчас людей вокруг живут в такой бедности и так унижены ею, а не униженным на них наплевать, да они, может статься, и рады, что так вот, лучше прочих, в достатке и якобы достойно живут. Да и достоинство-то их на одном лишь достатке и зиждется, если вышибить его из-под них, что от них вообще останется? — ничего. И чего мне стоило купить малышу это чертово “морожено”, — продолжала терзать себя Алена, — глядя на то, как аккуратно подбирает пальцем и тут же слизывает капающее из дырявого стаканчика мороженое пожилая женщина с изможденным лицом. — Ах эта моя деликатная трусость.”

& & &

В аудиториях шли лекции, так что по коридорам бродили лишь одинокие студенты и стремительно переходили из одного кабинета в другой сотрудники. Кабинеты с лабораторным оборудованием, в приоткрытые двери которых заглядывала Алена, и коридоры с тянувшимися вдоль их стен застекленными с наглядными пособиями стеллажами были хорошо ей знакомы со студенческой поры, и, если бы не усугубившаяся всего того обшарпанность и обветшалость, Алене несомненно могло показаться, что за прошедшие пятнадцать лет здесь ничто не изменилось. Даже попадавшиеся ей на глаза немолодые сотрудники кафедр, в нечистых халатах, прикрывавших их более чем скромные одежды, смотрелись как-то жалко, наводя своим видом на мысль, что слабо теплящаяся в этих стенах наука вместе с ними и упокоится.

А А ® z

— Нет проблем. Выходим, — не поверив себе, услыхала Алена у самого уха. Ни обернуться, ни что либо подумать она не успела. Обе ноги ее вдруг оторвались от пола и какое-то время рука, вцепившаяся в вертикальный поручень двери, соскальзывала вниз. С полминуты Алена болталась над рябящей насыпью, пытаясь нащупать ногою какой-нибудь выступ, но так и не нащупав его, с ужасающей быстротой полетела вниз. Приземления от пронзившей ее боли Алена почувствовать не сумела и, лишь скатившись по крутой насыпи до самого низа, ощутила себя валяющейся на земле. Переводя дух, Алена присела и закрыла на минуту глаза, а открыв их, увидала стоящих рядом обеих униформисток. Задрав штанину, Алена разглядела на голени здоровенную покрытую полосами царапин болезненную припухлость и, засучив рукав, обнаружила еще одну такую же припухлость поменьше над локтем. Посгибав руку, ногу, Алена поняла, что кости ее, как будто, целы, и едва поднялась на сильно еще дрожавшие от возбуждения ноги, как одна из униформисток кивнула следовать за ней, направившись куда-то в сторону от насыпи.

Вместо ответа светловолосая униформистка кивнула Алене зайти в магазин и вошла в него сама. Не став за нею входить, Алена опустилась на ступеньки магазина и еще раз осмотрела свои удивительно быстро посиневшие и еще больше припухшие места ушибов и, скосив глаза на тоже не вошедшую в магазин темноволосую униформистку, убедилась, что та с деланным безразличным наблюдает за ней. Вышедшая из двери магазина довольно скоро ее светловолосая подруга вмиг заставила Алену о своих синяках позабыть: в руках ее была бутылка водки “Московской особой”, две пачки “Беломора” и что-то завернутое в серую грубую бумагу, в которую заворачивали товары только в самых дремучих сельпо. Кроме того, и это поразило Алену особенно, две такие же бутылки “Московской” высовывались из огромных набедренных карманов униформистки. Пока она запихивала своей товарке в нагрудный карман обе папиросные пачки, та сама засунула себе третью бутылку в такой же набедренный карман, так что в руках у светловолосой униформистки осталось лишь что-то завернутое в серую бумагу.

Поселок окончился и проложенная между садовыми участками грунтовая дорога перешла в ведущую к лесу тропинку, вдоль которой были навалены холмики мусора. На покореженные, поржавевшие части каких-то машин, холодильников, газовых плит были накиданны жестяные банки, пластиковые бутылки и подванивавшие съестные отбросы. В одном месте Алена чуть не наступила на две выброшенные кем-то книги, одна из них, выглядевшая совершенно новенькой, нечитанной была “Введением в термодинамику”, другая же с обтрепанными углами за счет, по-видимому, многочисленных прочтений была романом “Как закалялась сталь”. Несмотря на то что книги валялись на узкой тропинке одна за другой, первая имела вид совершенно интактный, обложка же второй со вглядывающимся в светлое завтра незрячим автором была перечеркнута велосипедными шинами и замарана следами подошв. Это наводило на мысль, что проходившие и проезжавшие все ж успевали названья книг прочитывать. “Интересно, что бы делал пламенный, все мечтавший о светлом завтра, Павел Корчагин в помрачневшем сегодня, чтоб не было мучительно больно за... и чтоб, умирая, мог сказать..? ” — мелькнуло в мозгу Алены, сдвинувшей на ходу обе книги с дороги.

Перед самым леском тропинка ныряла в неглубокий овраг, на дне которого в месте перехода, в топковатой жиже, были навалены тонкие стволы берез. Как раз в этом месте и завязла кренившаяся набок самодельная, фанерная тележка с травой, и все усилия возившегося в канаве рваненького, щупленького деда — выправить тележку и перевести не желавшую переходить через топь козу — были напрасны. Из накренявшейся все больше тележки высыпалась трава, а упиравшаяся коза лишь крутила головою, надеясь освободиться от тянувшей ее за шею веревки. Одна из униформисток, проигнорировав наваленные березовые стволики, с небольшого разбега перескочила через топкое место и вместе с подоспевшей подругой вытащила и поставила тележку на сушь, после чего наподдала козе так, что та с жалящимся “бе-э-э”, обгоняя хозяина, припустила по тропе со всех ног.

Лесок, в который они вошли, был почти что прозрачным, кроме реденьких невысоких березок да малюсеньких сосенок, других деревьев в нем не было. Едва Алена очутилась в лесу, как лишь жужжавшие до того комары принялись кусать ее не защищенные одеждой лицо, шею, руки; отмахиваясь от них, Алена должна была еще и время от времени убивать на себе бесшумно начавших присасываться и побольнее комаров жалящих слепней. Однако шедшие впереди нее униформистки, которых как будто не донимали ни жара, ни насекомые, продолжали идти совершенно спокойно, буквально печатая шаг. Наконец Алена заметила группку покучнее стоявших березок, в которых, ей показалось, она могла бы укрыться; но как только она, чуть приотстав, сошла с тропы и устремилась к ним, темноволосая униформистка обернулась и со странным гортанным выкриком, послышавшимся Алене как “Гоу, гоу”, махнула ей не отставать. Не успела Алена, повинуясь приказу, приблизиться к ней, как раздались один за другим два громких выстрела, и после короткой паузы — еще подряд три. Униформистки остановились, переглянулись и, не сказав друг другу ни слова, быстро бросились туда, откуда, как показалось Алене, прозвучали выстрелы. Потеряв их из виду, она отерла со лба пот, огляделась и, никого вокруг не увидев, сделала несколько шагов по тропе в обратную сторону, после чего, совершенно не понимая — зачем, повернулась и направилась туда, куда устремились ее конвоирши. Пройдя совсем немного, Алена наткнулась на довольно широкую канаву с уже зацветшей стоячей водой; вдоль канавы шла поросшая травой, слегка примятой колесами машин, дорога, по которой те, должно быть, проезжали нечасто. Тревожно озираясь по сторонам и стараясь не выходить на дорогу, Алена прошла метров сто вдоль канавы и вдруг увидала своих конвоирш. Они стояли в березках спинами к ней и высматривали стоявшую невдалеке на дороге бордовую машину, обращенную к ним задним разбитым стеклом. Внезапно послышался довольно жалобный и явно человеческий надрывный стон “А-а!” Обе униформистки тут же поспешили к машине, и одна из низ махнула Алене последовать за ними, сильно ту озадачив, потому что столь ее осторожное издалека к ним приближение мог почувствовать разве что зверь. Не очень веря, что должна повиноваться этому маху, Алена тоже стала, озираясь, приближаться к машине.

— Е-е! — вдруг гортанно прокричала темноволосая светловолосой, которая тут же перестала рыться в багажнике. Обе они подошли к так и не подавшему больше признаков жизни кавказцу и, ухватив его за руки, кивнули Алене на ноги того. Все так же не соображая зачем это делает, она не без труда приподняла его ноги. Так втроем они подтащили мужчину к машине и усадили на заднее сидение. После этого униформистки подступили к рыжеватому мужчине с простреленным животом, одна из них взяла его под мышки, другая за ноги. Возможно оттого, что рыжеватый был заведомо легче кавказца, униформистки подтащили его к машине и подсадили к тому, не призвав на этот раз на помощь Алену, что было кстати: ей, после всего произошедшего с нею, захотелось просто опуститься на землю и посидеть. Все так же не понимая, что перед ней происходит, Алена, не отойдя немного от дороги, присела на траву и принялась наблюдать, как униформистки поспешно стали закидывать в багажник и кузов машины все то, что только что из них побросали на землю; собрав и все разлетевшиеся доллары, они швырнули в багажник и их, точно ничего не стоящий мусор. Только одну Аленину сумку с ее содержимым они не стали никуда кидать, и темноволосая застегнула ее на молнию. Побродив возле машины, обе униформистки подняли с земли что-то еще, и когда они приблизились, Алена разглядела в руках одной из них пистолет, а на ладони другой золотившийся на солнце массивный нательный крест, поразглядывав их минуту-другую с миной презрительного любопытства, обе зашвырнули и эти свои находки в машину и захлопнули все ее дверцы. Неожиданно Алена увидела, что машина медленно тронулась с места и, проехав совсем немного к краю канавы, начала в нее постепенно проваливаться. Не сразу и не без труда поднявшись на ноги, когда машины не стало, Алена увидала, как из непрозрачной воды, выбулькивают огромные пузыри, потом они стали мельче и наконец прекратились совсем, после чего разошедшаяся в стороны, по-видимому, при погружении машины ярко зеленая ряска стала постепенно равномерно расходиться по темной водяной поверхности. Невольно Алене подумалось, что уйди она отсюда сейчас, — этого места не отыщет уже никогда, и все, что могло свидетельствовать о только что произошедшей здесь трагедии, навсегда похоронено в непроглядных недрах этой, в нескольких шагах от нее канавы. Обе униформистки с видом покончивших с чем-то, с чем надо было покончить, сняли с себя свои пятнистые шапки и, размахнувшись ими совсем по-мальчишески с поясным разворотом, закинули их, точно мячи, в ту же темную воду. Без шапок обе они как-то вдруг стали походить на обычных девушек, у светловолосой оказался даже большой чистый лоб и светившиеся насмешкой светло-серые глаза, у темноволосой же нос был с горбинкой и, в темных глазах ее с четким азиатским разрезом как будто сверкала к чему-то очень далекому страсть, и вообще в ее облике было много больше этой ужасающей Алену грубости, чем у ее светловолосой подруги.

Внезапно униформистки остановились возле ямы, из которой, быть может, брали для огородов торф, спрыгнув в нее, они, поковыряв дно ее каблуками, углубили его и, кинув туда Аленину сумку, принялись также ногами обваливать на нее рыхлый легко осыпавшийся торф. Скорей всего, решила Алена, они прячут ее здесь на время. Поплясав своими грубыми ботинками на месте зарытой сумки, обе двинулись дальше, не забыв поманить Алену за собой. Пройдя еще немного все тем же в реденьких березках леском, они неожиданно вышли к небольшому почти квадратному явно искусственно вырытому пруду, окруженному высокими, в рост человека, розовыми зарослями Иван-чая, смотревшимися в лучах яркого солнца весьма живописно. Обессилено опускаясь на землю, Алена даже подумала, что не будь сейчас такой жары, комаров со слепнями и, разумеется, униформисток, с удовольствием свалилась бы в тени этих зарослей прямо на растрескавшийся от жары торф и надолго забылась бы сном в этих травяных, отдающих болотным духом ароматах, в этой нарушаемой негромким птичьим пересвистом тиши. Усевшаяся рядом темноволосая достала из пачки две папиросы, одну сунула в рот, другую же протянула Алене, заставив ту покачать головой в знак отказа. Сунув папиросу в пачку назад, темноволосая зажгла спичку, однако закурить не успела — стремительно скакнувшая к ней светловолосая задула огонь и, жестом показав, как все сейчас здесь может вспыхнуть, обозвала ее, как послышалось Алене, “крейзи”. Темноволосая поплевала на спичку, с каким-то даже интересом поразглядывала на пачке “Беломора” карту, прочертила на ней сожженным концом спички какую-то линию от центра на северо-восток, после чего засунула спичку в торф, убрала в карман папиросы, вытащила из набедренного кармана бутылку “Московской особой” и, свинтив на ней пробку, протянула Алене. Та снова покачала головой, подумав, что ее, скорей всего, вырвет и так, потому что, кроме сухости во рту и напавшей на нее ватной слабости, ее вдруг начало мутить. Отвернувшись от униформисток, Алена подавила руками живот в надежде, что ее вырвет, но скоро поняла, что из-за сухости внутри нее, то случится едва ли, и увидела шлепнувшийся возле нее на землю серую бумагу, на которой лежали куски, судя по цвету и запаху, свежежаренного мяса.

“Плохо, что я от всего, что они мне предлагают, отказываюсь”, — подумала Алена, но как без не желавшей выделяться слюны сжует хотя бы небольшой кусок мяса представить себе не сумела. Правда, Алене пришло на ум, что она могла бы зарыть мясо в торфе, благо обращенные теперь к водяной глади пруда униформистки, сидели к Алене спинами, которые держали удивительно прямо. Прожевав неспешно несколько кусков жаренного мяса, обе принялись запивать его “Московской особой”, не притрагиваясь при этом губами к горлу бутылок, а только с расстояния вливая в рот их содержимое, не проливая при этом ни капли. Даже пить так воду сумел бы не всякий. “Да кто ж они наконец? — отмахивая от себя роившихся возле нее насекомых, снова невольно принялась раздумывать Алена. — Судя по униформе и такой физической подготовке, они, конечно же, из спецназа: им ничего не стоит на полном ходу сойти с поезда, присмирить группу подростков, таскать свежие трупы в не запекшейся крови; однако навряд ли обе они в этом “назе” простые исполнители-пешки, просто гоняющиеся за наркотическими крошками и вообще малюсенькой для себя только выгодой, ведь даже доллары им не нужны, и, когда рылись в машине, там были и бутылки с дорогими напитками и целые блоки дорогих сигарет, не тронули из того ничего. Их обеих интересует только одна наркота, только ею они и живут, а эти “Беломор” с “Московской особой” всего лишь спецназовский шик. Да, это так”, — решила Алена и, отерев со лба обильно выступивший на солнце пот, немного отползла в тень зарослей Иван-чая, откуда уже сбоку могла разглядывать своих конвоирш. Прикончив мясо и большую половину содержимого бутылок, они продолжали сидеть, все также удивительно прямо держа свои спины и широко по мужски раздвинув согнутые в коленях и упертые в землю ноги. На носках их ботинок Алена заметила железные подковы и снова подивилась тому, что насекомые то ли не приставали к униформисткам вовсе, то ли те сами не обращали на такую мелочь никакого внимания. Во всяком случае, Алена не приметила, чтоб хоть одна из них хоть раз отмахнула комара или шлепнула слепня. Несмотря на выпитую водку, — их бутылки, как разглядела Алена, были даже и не полулитровыми, а по ноль семьдесят пять — лица униформисток гляделись скорее сумрачными, чем оживленными.

— Там их... — повторила та и, быть может, проговорила что-то еще, но вниманье Алены вдруг приковали два сидевших на другом берегу пруда человека, и очень престранных. Своими бесцветными большими черепообразными без волос головами и огромными миндалевидно разрезанными глазами они чрезвычайно походили на гуманоидов, изображениями которых иллюстрировались обычно статьи о пришельцах, о появлении которых фанаты НЛО просили незамедлительно им сообщать. Не веря своим глазам, Алена даже наклонилась вперед, отчего эти двое, вдруг видоизменившись, превратились во вполне реальных мужчин с волосами и даже в сюртуках и галстуках, правда весьма старомодных, которые носили в начале века, однако вместо брюк на мужчинах были кальсоны и их синевато-зеленоватые босые ступни почти касались воды в пруде. С пресерьезными минами оба вели между собою беседу, причем кое-что изрекали друг другу в самое ухо, после чего замолкали и серьезнели еще, как будто только усугублением серьезности и могли переварить полученную информацию. И вообще они имели вид людей, ужасно доверяющих словам. Время от времени они также всматривались в небо и выражение их лиц становилось трагическим. В синхронности их серьезничанья было что-то комичное. Когда Алена отклонилась назад, мужчины снова превратились в гуманоидов и исчезли совсем, когда же она наклонилась вперед, те вновь появились и проделали превращенье в тех же реальных мужчин, продолжающих свою весьма серьезную беседу.

— Философы, — не очень охотно, не удостоив ее взгляда, ответила светловолосая и, отвернувшись от мужчин, негромко обратилась к подруге. Алене вдруг показалось, что обе они говорят по-английски, она даже могла поклясться, что одна из их сказала: “ Modern is admiring the lack of soul“. ( модерн — любованье бездушностью — англ.).

— Ха, а беляш? — совсем не замечая ее страданий, весело глянула на Алену светловолосая униформистка и неожиданно, приняв бойцовскую позу, турнула кулаком темноволосую. Та сделала то же и между ними завязался бой. От мелькавших пред взором Алены, то делавших ловкие выпады, то кидавших друг друга, то катавшихся клубком спортсменок-униформисток Алене становилось все хуже и хуже. Переждав приступ животных резей и отерев уже струившийся по лбу ее пот, она, собравшись с силами, заставила себя подняться и шатаясь, точно пьяная, поплелась подальше от затеявших бой в заросли Иван-чая. Присев на небольшую в торфе яму, она приспустила джинсы и не успела даже додумать, что предпримет, если хоть одна из униформисток к ней сейчас подойдет, как ее начало нести. Временами видимое ею становилось нерезким и ей начинало казаться, что сознание вот-вот покинет ее навсегда; роившиеся возле комары и слепни, которых отгонять она сил уже не имела, жалили ее сколько хотели. Когда она наконец поняла, что внутренности ее опустели настолько, что если что-то еще из нее потечет, то, должно статься, это будут уже мозги, она напялила джины и, все так же плохо соображая, что делает, снова приплелась к пруду и свалилась на прежнее место. Обе бойчихи, обнаженные теперь по пояс и босые, c широко открытыми глазами недвижно сидели на берегу пруда, обращенные к начавшему спускаться, но продолжавшему все также нещадно палить, солнцу. Причем Алене внезапно показалось, что взгляды их обращены совсем не к нему, но и не к чему-то видимому и конкретному.

& & &

— Да, да… — все в той же в задумчивости согласился с ним мужчина. — Время уже подпирает. Так долго развлекать свою чувственность абстрактными играми, искусствами, дикими войнами — всем тем, что дает забвение, что… — не докончив, поморщился он на очень громкую с доминирующим барабанным боем музыку, зазвучавшую вдруг на другой стороне разверзнутого в полу бассейна, перебраться куда можно было только по темным подгнившим балкам, и посмотрел на троих давно возившихся там молодых людей. Один из них, с тощенькой, с вплетенной в нее ленточкой косичкой и в казенном черном халате, прибивал к стене плюшевое темно-бордовое знамя, на котором золотом было вышито: “Слава ударникам коммунистического труда”; двое других, один с волосами ежиком и другой полуплешеватый-полубритый, но зато с окладистой бородкой, двигали покрытый несколькими слоями всевозможных, пооблупившихся красок стенд, на котором потертыми пластмассовыми буквами было выведено “Наши передовики”; впрочем, единственным передовиком была почему-то очаровательно улыбавшаяся из рамки на стенде Мерлин Монро, все прочие рамки были пусты. Оба двигавших стенд довольно горячо препирались, где лучше его поставить, чтоб тот не загораживал центральной экспозиции. Этой центральной была пооббитая гипсовая скульптура согбенного на пеньке Ленина, который что-то вдохновенно писал; прислоненная к его спине своею спиной сидела с черной мушкой под носом большая кукла Гитлера, одетая в бриджи, вправленные в детские красные сапожки. В руках эта кукла держала алый со звездою флажок.

— Эти? — переспросил, кивнув на копошившихся парней, мужчина. — Эти до гроба, — со вздохом одел он очки. — Для них время — ничто. И знаете, тот кто нам обещал принести ключ, из тех же, не имеющих никакого представления о цене времени. Давайте попробуем без ключа, — поднялся он и поднял какую-то валявшуюся здесь же возле досок железяку. Когда-то я был вас сильней и... моложе, но теперь...— подал он собеседнику железяку с появившейся на лице виноватой улыбкой.

y y y

Кой-какие выдержки из собственного трактата о выживании Homo sapiens в условиях имеющего тенденцию к нарастанию экстремальности бытия стали приходить ей на ум. Непрекращающееся вымирание Homo sapiens-ов-соотечественников Алена связывала с их чрезмерной верой в социальные идеи, обращавшей их в инфантильных, недоверяющих собственному разумению, иждивенцев совершенно утратившего теперь вкус к иждивению общества. Абсолютное несоответствие декларируемого им идеального бытия имеющему место быть приводило к почти поголовным неврозам тех иждивенцев с утратой теми смысла этого бытия и даже простейших рефлексов выживания. Все то обращало миллионы индивидуумов в никчемно живущее, страдающее и гибнущее от произвола среды стадо, травящее себя алкоголем, табаком, наркотой, истощающее себя жаждой беспредельного обогащения и единящееся, таким образом, стремлением скрыть от себя указания собственной совести. Обязательный разрыв с устоявшимися в постсоветском обществе идеями и идеалами инфантильно-безвольного (тоталитарно-христианского) бытия Алена полагала основополагающим моментом зарождения новой, разумной, ищущей свободы и, стало быть, выживающей (быть может уже и ) расы.

Припомнив еще некоторые положения своего трактата о выживании, Алена решила еще раз осмыслить свое теперешнее критическое положение и попытаться найти из него выход. Судя по всему, напавшее на нее бессилие, не позволявшее ей даже присесть, было обусловлено: во-первых, отравлением наркотиком, во-вторых, потерей электролитов со всем, что только что из нее изверглось в торфяную яму, в-третьих, жарой, в-четвертых, укусами насекомых и, в-пятых, тревогой в связи с пребыванием в неизвестности, что с ней собираются сделать эти две ненормальные униформистки. Однако все Аленины раздумья то и дело стало перебивать хоть и банальное, но весьма мучительное ощущение жажды, заставив наконец Алену понять, что самое лучшее, что следует сейчас предпринять, это напиться. Но целесообразно ли было подползти к таящему, быть может, еще большую угрозу отравления, пруду и утолить свою жажду? — этого она разрешить не могла, хотя, выбираясь из пруда, невольно из него уже хлебнула, усилив тем давно томившую жажду. “Живя, будь мертв, будь совершенно мертв — и делай все, что хочешь, все будет хорошо”, — припомнилось ей классическое, даосское, прочитанное утром в той отнятой у нее мертвыми теперь кавказцами книге. “Сдается, я почти мертва. Но что могу делать и где оно, “хорошо”?” — невольно вслед припомненному подумалось ей. Неожиданно она почувствовала, как кто-то приподнимает ей голову и, открыв глаза, увидела темноволосую униформистку, прижимавшую горло третьей, еще непочатой бутылки “Московской особой”, к ее губам. Сжать их Алена не успела и невольно проглотила то, что влила ей в приоткрытый рот темноволосая. Это оказалась вовсе не водка, а вода, слегка солоноватая, имеющая вкус минеральной и даже прохладная. Когда Алена снова приоткрыла рот, темноволосая снова немного влила ей в рот из бутылки. Так, глоток за глотком, Алена принялась жадно пить, опасаясь проронить хоть каплю. Такой вкусной воды она не пила в своей жизни ни разу. Наблюдая за Аленой с каким-то хладным бесстрастием, темноволосая влила ей в рот все содержимое бутылки и едва ли, кладя Аленину голову на землю, обратила внимание на прошептанное ею “Спасибо”.

‚ ‚ ‚

Опасаясь помешать столь внезапно прорвавшейся страсти, Алена отвернулась от них и минуту-другую лишь слышала стенания, перешедшие очень скоро в заходящееся бычьей страстью “м-м-м”. Обернувшись на такие непонятные звуки, Алена увидела вскочившего с донельзя выпученными глазами Толика, из углов рта которого стекала алая кровь. При этом приподнятые руки, да и все его тучноватое тело как-то странно тряслось. Наконец, закрыв ладонями рот, он выскочил из двери на крыльцо. Сплюнув за ним в приоткрытую дверь что-то алое, мягкое, заставившее Алену обдаться ужасной догадкою — что, униформистка взяла со стола графин, влила из него воду в рот, прополоскала его и сплюнула ее в непонятно на чем висевшее на воображаемой стене головешковое окно; после этого она отобрала у одного из милиционеров пультик телевизора и, направив его на мечущегося по крыльцу, мычащего Толика, нажала одну из кнопок, отчего тот моментально соскочил с крыльца и побежал куда-то удивительно быстро, точно был заснят ускоренной съемкой, и вскоре исчез.

—Этого еще не хватало, — недовольно возразила ей дама и, направив телепультик на поле, заставила выскочивших из машины милиционеров и мальчика бегать так быстро, что не всегда было понятно, кто и где бежит, смешновато дрыгая руками-ногами. И, когда наконец, вскочив на крышу “уазика”, мальчик с нее соскочил, а два намеревавшихся ухватить его за ноги милиционера так и остались прижавшимися к бокам “уазика”, тот под манипуляциями дамы взорвался, не оставив на поле никаких следов разыгравшейся только что битвы.

C C C

Ей показалось, что в этом в забытьи она пробыла лишь минуту, однако, когда открыла глаза, никакого картофельного поля и отделения милиции рядом не оказалась, перед ней был все тот же пруд, окруженный подсушенным болотом в высоких зарослях Иван-чая, кое-где уступавших место низкорослому березняку. Усевшись и взглянув на поверхность пруда, она заметила там легкую рябь и ничего такого ни вокруг, ни на небе, чего видеть была не должна, не увидела; атаковавшие ее до того комары и слепни, возможно, из-за начавшего приятно поддувать прохладного ветерка пролетали мимо, не садясь на нее. Только теперь Алена наконец поняла, что начинает темнеть. Птицы утихли, только цокали и тихонько булькали в воде пруда какие-то мелкие твари. Влажные болотные запахи стали слышны сильнее и от тихого сияния заката повеяло задумчивой вечерней умиротворенностью.

Неожиданно темноволосая все с тем же безразличьем в лице подсела к Алене, и еще неожиданней та увидала поднесенный ко рту ее кусок мяса. Без всякого желания, сама не зная зачем, она от него откусила и, прожевав, проглотила; скорей всего это была баранина, немного теплая и удивительно мягкая и сочная. Судя по тому, что темноволосая поднесла ко рту Алены еще один кусок, ей следовало из рук той еду продолжать. За этим куском последовал кусок еще и еще, которые она покорно откусывала из смугловатых рук темноволосой, дивясь тому, что после всего только что пережитого мясо и сама темноволосая не вызывает у нее отвращения. Едва та взяла с промасленной бумаги последний кусок, как приблизившаяся к ним светловолосая сжала бумагу в комок и, отойдя к трещине в торфянистой земле, захоронила его вместе с тремя пустыми бутылками из под “Московской особой”. Когда Алена дожевала последний кусок, ей стало казаться, что туман в ее голове рассеялся окончательно.

— Кэрол легче убить, чем заставить назвать меня Гелла, — смеясь проговорила светловолосая, странно не по-русски выговорив лишь собственное имя. Внезапно она подсела к Алене и принялась сама напяливать ей кроссовки. — Ах, как все любят разыгрывать всевозможные чувства, — насмешливо кивнула Керол на Алену назвавшаяся Геллой. — Хотя, на самом-то деле, этих всех тревожит только их тоскливая, никчемная жизнь, горечь бессчетных утрат, надвигающаяся старость, незадавшийся домашний комфорт, — уже потрясываясь смехом, продолжила она.

— А еще они жаждут мужского покровительства, их вниманья, их ласк, — беззвучный, перегибавший пополам ее смех мешал ей говорить, — их обожанья, их... — она не докончила. Не помня себя от злости, Алена очутилась на ногах. Однако вместо дразнившей ее Геллы перед ней вдруг возникла свирепо сверкавшая раскосыми глазами Кэрол. С минуту какая-то сумеречность, напавшая вдруг на Алену, не давала ей возможности ни двигаться, ни говорить; ощущая, как скрючились от напряжения кисти рук и рот свело звериным оскалом, она все больше брала в толк, что то, что сейчас сделает с в точности за ней повторивший оскал и позу мрачной Кэрол, будет ужасным, и медлила лишь оттого, что единым махом покончить нужно было и с арбитром стоявшей рядом Геллой. Достойный подворотни в ночи, раздирающий кошачий вопль они издали одновременно.

& & &

— Как вы, наверное, помните, борьбу за существование Дарвин считал основным фактором эволюции, и под этой борьбой он понимал сложные и многогранные формы зависимости любого организма от множества абиотических факторов окружающей среды и от такого же множества живых существ, — топчась возле стола, скучно наговаривал лектор. — И все это многообразие сложных взаимоотношений в природе можно, он полагал, свести к трем формам: внутривидовая борьба, межвидовая борьба и борьба с неблагоприятными факторами внешней среды. Внутривидовая борьба за существование — это конкуренция растений одного вида за свет, воду, животных одного вида за пищу, участки для поселения и т. д. И, как вы понимаете, все вышесказанное в равной степени распространяется и на борьбу Homo sapiens за свое место под солнцем.

Как только Алена подумала, что самое время потихоньку спуститься к тому, кого она искала полдня, свет в аудитории погас и подсветился висевший поверх доски большой экран, на котором появились изображения эмбрионов различных видов млекопитающих. В воцарившемся полумраке Алена прокралась поближе к лестнице и неожиданно разглядела спускавшуюся по ней уже знакомую ей пару: того самого длинноногого парня в кремовом с иголочки костюме и девушку в длинной с блесками юбке. Войдя, должно быть, в верхнюю дверь, те спускались по лестнице ничуть не таясь; парень с некоторой даже торжественность, вытягивал вперед свою руку, на которую девушка уложила свою. Дойдя так до большого у освещенного экрана стола, парень поднял и поставил на него свою длинную ногу и, поднявшись во весь рост, протянул руку не замедлившей вспорхнуть к нему девушке. Она взяла его под руку и, время от времени замирая в вычурных, манекенщицких позах, они походили туда сюда по уходившему куда-то за прозрачный с эмбрионами экран столу как по подиуму, после чего удалились в нерассмотримую за экраном даль, из которой Алене даже послышалась негромкая музыка, чуть ли не из кинофильма “Эммануэль”. Топтавшийся возле стола лектор, как-то помявшись, покашлял, помекал — эти двое, по-видимому, перебили ему мысль, — и, не сразу собравшись, ткнул указкой в экранных эмбрионов и продолжил свои разъяснения студентам. Когда зажегся свет и экран пополз вверх, за ним оказалась все та же плохо протертая от мела доска и тех двоих, что стояли в проходе, там уж не было.

' ѕ ® ® ®

Перепрыгивая через встречавшиеся на пути кочки, пни, торфяные траншеи и ямы, Алена неслась, держа направленье на проглядывавший через сосенки, березки и заросли Иван-чая солнечный диск. Ей даже казалось, что она вот-вот к нему подбежит, потому что влекущий ее оранжевый полукруг занимал временами почти весь видимый ей горизонт. Темноволосая Кэрол и светловолосая Гелла бежали с ней рядом, то обгоняя, то отставая и совершенно не тревожа ее. Такой неизъяснимой, безумной радости от того, что сломя голову несется неизвестно куда, Алена не испытывала еще никогда. Болотную равнину вскоре сменил овражистый лес, но и, сбегая в овраги, Алена так же легко из них выбегала, не уставая ничуть. И наконец та местность, по которой бежали они, сделалась почти безлесной и холмистой, хотя оставалась все такой же безлюдной. На южных склонах холмов гуще зеленела трава и ярче пестрели цветы; но, кроме низких стелющиеся по земле корявых березок и кустов багульника в ковре трав и мхов, ничего вокруг видно не было. Не прекращавшей своего безрассудного бега Алене все ж стало приходить на ум, что это, скорей всего, лесотундра.

Внезапно Алена почувствовала чью-то подножку и, упав, проскользила по земле на локтях. Когда скольжение кончилось, голова и грудь ее повисли над довольно высоким обрывом, упади она в который... додумывать про то, что было б — свались она туда, Алена не стала; ее изумила широкая, полноводная под обрывом река, с видимого ей невдалеке речного порога почти в рост человека с шумом стекала вода. Когда Алена, отыскав пологий спуск, спустилась к реке, Кэрол и Гелла уже стояли на больших, шевелившихся под ними валунах, подставляя струям воды свои обнаженные по пояс тела. Отвязав от пояса рубашку и швырнув ее на землю, Алена прыгнула к ним на валуны. Первые холодные струи, окатившие ее голое тело и подсохшие за время бега джинсы, показались ей даже приятными. Однако простояв так недолго, она почувствовала, что вода не только холоднее той, что обычно течет из крана в квартире, а совершенно студеная. Трясясь от холода, Алена спрыгнула с валунов на землю и напялила на покрывшееся гусиной кожей тело рубаху, вдруг поняв, что точно так же, как Кэрол и Гелла, не испытывая ни малейшего стесненья, столько времени мчалась с обнаженной грудью. Задрожав от напавшего вдруг на нее ощущения холода, Алена взбежала на холм и огляделась: в сером вокруг нее унынье светился лишь небольшой клочк неба над, казалось, не так уж удаленным отсюда горизонтом, за который только что опустилось солнце. Хотя понять — какое сейчас время суток — было не просто, в очень слабом матовом, покрывавшем все небо, свеченье было что-то закатное и в то же время рассветное, правда то бы мог быть и сумрачный день, и даже белая ночь. Судя по безлесью, по росшим кое-где ягельникам и большим участкам темневших проплешин, под всем, что было видно вокруг на земле, таилась вечная мерзлота.

Пробежав немного, уже без всякой охоты, а лишь для того, чтоб согреться, Алена увидела Геллу и Кэрол; возможно оттого, что их не мучил холод, они были все так же по пояс обнажены и их завязанные во время бега кушаками рубашки просто валялись теперь на земле. Кэрол сидела, сбросив одну ногу в обрыв и уложив подбородок на колено другой, упиравшейся в край обрыва ноги; Гелла, приподняв на локте голову, лежала на боку вдоль края обрыва, обращенная к нему. Алене показалось, что все неженское, грубое из них как будто ушло и в их застывших позах появилась теперь чарующая грация. Впервые Алене, подходившей к ним все ближе, пришло в голову их как следует разглядеть. С небольшой упругой грудью фигура смуглокожей Кэрол не имела изъянов, без них было и ее без всякой косметической раскраски лицо; в ее раскосых глазах, обрамленных прямыми лошадиными ресницами, Алене померещился раздумчивый покой. Лица бледнокожей Геллы, лежавшей к ней спиной, Алена разглядеть не могла, однако и ее белое тело показалось ей очень ладным и чистым. Приблизившись к ним и заглянув невольно в обрыв, Алена буквально отпрянула. Это был совсем не обрыв: в глубине необозримо-бездонной дали шевелились такие же, как на небе, бледные облака, меж которых еле светясь плавал угасший до луной мерклости солнечный диск, и от всего того ледяно веял арктический хлад. Не веря тому, что увидала, Алена опустилась на корточки, и Гела и Кэрол, ухватив и потянув ее за руки, усадили между собой. Не зная, отчего ее больше трясет от ужаса или от холода, она принялась то открывать, то закрывать глаза в слабой надежде, что увиденное ею исчезнет. Однако оно оставалось — то была бездна, на краю которой они сидели втроем, и этот край, Алене вдруг померещилось, начал под нею крениться, угрожая, как в дурном сне, скинуть ее в эту пропасть без дна. Цепенея от страха и сжимавшего что-то в груди невыносимого леденящего ужаса, Алена ухватилась за плечи приподнявшейся и усевшейся Геллы и уткнулась в ее затылок лицом.

& & &

В последний раз на всякий случай заглянув к секретарше, уже с откровенным раздраженьем покачавшей ей головой, Алена спустилась в вестибюль и взяла из гардероба свой плащ. Надев его и принявшись застегивать пуговицы, она вдруг увидела в зеркале профессора; он стоял у самого выхода с тем же, моложе его человеком, теперь тот был в старомодной фетровой шляпе и габардиновом, тоже старомодного покроя, пальто; галоши на его ногах и потертый в руках портфель были, по-видимому, те самые, что Алена заприметила в кабинете секретарши.

При сильных порывах ветра шуршала подвзлетавшая и проскальзывавшая по асфальту сухая листва. И оттого, что холод этих порывов как-то очень легко проникал через одежду к самому телу, все покидавшие Университет весьма поспешно направлялись либо к метро, либо к остановкам автобусов. Сев в довольно быстро подошедший автобус, Алена поежилось: из открытых, должно быть, днем окон несло уличным хладом. Вместе с ней в автобусе ехали только двое: молодой человек в круглых очках, самозабвенно читавший, стоя посредине автобуса, что-то про Виндоус 2000 и женщина, вошедшая вместе с ней и ту же принявшаяся перебирать стопку уже прокомпостированных билетов, сравнивая их на просвет с только что пробитой ею бумажкой, наконец что-то в них удачно сличив, она положила отобранный билет себе в карман и, опустившись на сиденье, сразу же задремала. “Женщина, обреченная выжить”, — невольно подумала про нее Алена и тут же припомнила, что и ей хорошо бы приобрести и пробить билет, однако беспокоить ни уснувшую “обреченную” женщину, ни читавшего молодого человека, ни водителя ей не хотелось. Привстав, Алена подошла к открытому окну, из которого несло уже просто таки стужей, и вдруг между двух видневшихся в окне высотных домов в сгущавшихся сумерках ей померещился тот самый в пальто и шляпе с портфелем в руках только что виденный ею человек: удаляясь, он шел куда-то все выше и дальше в заснеженную, чуть слышно подвывавшую поземкой мглу, в которой за тянущимися колючими заграждениями шевелились неясные тени.

* * * D

Было ли в яранге тепло, сразу понять она не смогла, но, судя по огню в приоткрытой топке железной, ржавой печки, на которой дымились паром помятые дюралевые кружки, здесь можно было согреться. Сев на стоявшие тут нары, Алена не без труда сняла с себя влажные кроссовки, носки и совершенно задубевшие на ощупь, как сушеное на морозе белье, брюки. Оставшись в одних лишь трусах и длинной пятнистой рубахе, отданной ей Кэрол, Алена склонилась над печкой, мечтая как можно быстрей вобрать в себя ее тепло. Вошедшая к ней девочка продолжала молча жевать свою рыбу и с любопытством за ней наблюдать. Немного привыкнув к полумраку, который рассеивала лишь подвешенная к потолку керосиновая лампа Алена разглядела наконец заваленное странноватыми предметами небольшое круглое жилище, сильно пропахшее рыбой. Если б не валявшиеся на нарах с набросанными на них оленьими шкурами длинноногая кукла Барби и пачка импортного печенья, да еще надтреснутый, по-видимому, не работающий транзисторный приемник, поверить в то, что здесь обитают хотя бы коснувшиеся цивилизации люди, было не просто.

— Как? все мне даешь? — удивился старик и, что-то соображая, похлопал глазами. — От спасибо, — досообразив, обрадовался он. — Курить очень хочется — давно не курил, — пояснил он свою радость и влажно покашлял. — Все уехали, нас только дома оставили, — кивнул он на девочку, покончившую с рыбой и принявшуюся за печенье, запивая его из снятой с печки кружки, дымившимся кипятком. — Не хотят никто с нами жить. А что толку, что в городе живут — что здесь, что там зарплату не платят; если мясо, рыба будет — хлеба, крупу завезут; печенье тут, бананы два раза привозили — правда мороженные сильно. Замерзла? Холодно у нас? — улыбнулся он все еще жавшейся к печке Алене и что-то, подняв с пола, в прогоравшую топку подкинул. — Все хотят, где теплей, уехали вот. Не хотят за оленем ходить, рыбу ловить. А что в городе? Только водку пить, да воровать, да в тюрьму попасть. Отец ее уже не знаю сколько в тюрьме сидит, там, наверное, и помрет — кивнул он на девочку принявшуюся кормить свою Барби крошками печенья. — Плохо это, — подал он Алене кружку, пахшую чем-то травным.

С перебившим сон приливом нежности Алена обняла рукой девочку и только тут поняла, что начала согреваться. Спала или нет, в точности определить Алена не могла; от стоявшего резкого запаха рыбы, жестко врезавшихся в тело горбылей меха и каких-то скомканных тряпок под ней, от невыносимо мрака, стоявшего перед ней в независимости от того, закрывала она или открывала глаза, ее терзала невыносимая, мешавшаяся с отвращением к окружавшему ее дискомфорту, тоска; временами Алена чувствовала все так же прижимавшуюся к ней во сне девочку и приливы жалости к ней, к возившемуся где-то рядом кашлявшему старику и к кому-то еще, кого, быть может, даже не знала. Минутами она ловила себя на том, что стонет от этой доводящей ее до отчаянья жалости. Сквозь все тот же непонятно сон-не сон Алена почувствовала, как кто-то в этом кромешном мраке стал стаскивать с нее рубашку и принялся надевать прямо на голое тело что-то без рукавов, шелковистое, к тому же и ноги ее, может статься, кто-то другой, стал обувать, ей показалось, в сандалии. Судя по прикосновениям это были не старик и не девочка, а кто-то другой. И наконец Алена совершенно отчетливо почувствовала как этот кто-то, ей вовсе не снившейся, принялся ее тормошить. Полог, прикрывавший вход в ярангу приоткрылся, и Алену ослепил утренний свет. Выйдя наружу, на этот очень яркий свет, она узрела себя все в том же безлесье что и вчера, правда видевшиеся вокруг холмы были покрыты густою зеленью, без всяких проплешин. Но много более странным, чем даже изменение ландшафта, Алене показалось то, что после муки вчерашнего нестерпимого холода прохлада утра была ей приятна. За ней из яранги вылезла Кэрол и, поднявшись с корточек, быстро направилась в невысокому невдалеке холму. Едва не наступив на валявшуюся на земле с деньгами и паспортом в карманах рубашку лишь с промелькнувшей в голове мыслью — ее поднять — Алена поспешила за Кэрол. Догнать ее Алене удалось, когда та уже поднявшись на холм, сбегала с него к проходившей позади него грунтовой дороге, на которой стоял старый, иномарочный с открытым верхом джип. Едва они обе уселись позади поджидавшей их за рулем джипа Геллой, та тронула машину по петлявшей, огибая холмы, дороге. Только тут Алена заметила на себе шелковистое, переливавшееся цветом морской волны платье, доходившее ей до середины икр, точно такие же платья были и на сидевших рядом, только на Гелле платье было синим, на Кэрол изумрудно-зеленым, и на ногах их, как и на собственных, Алена, действительно, разглядела сандалии, ремни которых застегивались над лодыжками.

Кэрол отвлекла Алену от разглядыванья нарядов, включив в машине музыку, в которой зазвучало что-то утреннее, завораживающее и лесное, кажется, ею недавно слышанное из Майка Оулфилда. Как только зазвучала эта музыка — на холмах, которые они огибали, стали попадаться деревья с уже освещенными поднимавшимся солнцем верхушками. Причем это были только дубы, широкостволые с удивительно густыми, раскидистыми кронами. Кэрол, привстав на сиденье, уселась на его спинку, и, подав руку, помогла Алене усесться рядом с собой. Воздух дубравы, в которой они очутились, лишенный всякого запаха был напоен ее стерильною свежестью. Дивясь этому совершенно девственному, вне всякого сомнения, реликтовому лесу, и понимая, что впервые видит действительно не тронутый цивилизацией лес, Алена тянула руки к яркой и сочной на ветках листве, однако, даже если могла, не касалась ее и, с трудом отводя взгляд от этих сказочных дубов, ожидала все новых и новых открывавшихся за каждым холмом, не устававших пленять ее пейзажей; и, не глядя на Геллу и Кэрол, Алена почему-то понимала, что те сейчас чувствуют то же, и что все они трое, и эта точно выросшая в сказочном воображении дубрава, и эти все в яркой зелени холмы, и это утро, и даже музыка как-то связаны между собой и выпади хоть что-то — все в один миг пропадет. Едва Алена подумала, что могла бы ехать так бесконечно, возбуждаясь все больше ожиданьем нового вида за каждым холмом, как Кэрол стянула ее за собой на сиденье, и музыка стихла. Ехавшая до того удивительно плавно и медленно машина принялась трястись на ухабах. Постоянно увеличивая скорость, Гелла гнала все быстрей и быстрей, и наконец следить за пейзажем стало уже невозможно.

Y D Y D Y

Вид, открывавшийся с верхней террасы отеля, был великолепен: за широкой полосой пышной тропической растительности желтел, извиваясь, песчаный берег, омываемый блестевшей на солнце лазурью залива. Однако проглядывавшийся отсюда пейзаж был обманчив: вода в заливе вовсе не была прозрачно-чиста и те туристы, что уже приближались к берегу, на который выплескивалась грязноватая пена, предпочитали ей отражавшие небо прозрачно-лазоревые на террасах отеля лужицы-бассейны с чистейшей пресной водой.

Проплыв такую лужицу туда и обратно несколько раз, не столько для того, чтоб размяться, сколько для того, чтоб ополоснуться, высокий, стройный молодой человек, на шее которого поблескивали золотая массивная цепь и болтавшийся на ней золотой со звездочкою на нижнем его острие полумесяц, вылез из воды, тщательно зачесал назад свои блестящие черные волосы и подсел к двум сидевшим за столиком мужчинам. Один из них, которому было за сорок, худосочный и бледноватый, с рыжеватым пушком на лысеющем темени, созерцая залив, казалось, напряжено раздумывал о чем-то далеком и часто облизывал тонкие голубоватые губы. Другой же, который был моложе раздумывавшего лет на десять, приземистый и полный, с толстыми бугристыми щеками, поглядывал довольно мутным взором по сторонам и время от времени, откинув голову на спинку кресла, прикрывал глаза, впадая в истому. Ситуация, в которой эти трое за столиком пребывали вот уже почти месяц, была крайне неопределенною. Разъезжая туристами по Мексике и разглядывая пооббитые веками каменные уродливые рисунки пирамид, вся троица все больше проникалась мыслью, что находятся в самых настоящих бегах. Почти каждый день рыжеватый куда-то звонил, и, судя по выражению его лица, ситуация не прояснялась ничуть. Куда запропастился брат рыжеватого выяснить не удавалось никак; конечно, с такими деньгами он мог легко сделать ноги, но его могли и просто, осердясь, замочить эти дремучие черные, поднявшие вдруг цену на треть, с чем никто из троих за столиком абсолютно соглашаться не желал. И странным было то, что и от черных шли непрерывные запросы — куда подевались двое их участников сделки, и в последнем запросе была угроза, от которой на этих троих, быть может, впервые повеяло жутью.

О том, что дела их плохи, молодой человек с полумесяцем мог судить по тому, что заправлявший всем рыжеватый, большой любитель женщин на отдыхе, за все это время не завел себе ни одной и даже на явные их с ним заигрывания не отвечал никак, хотя и поглядывал на двух проживавших в отеле женщин — одну роскошную блондинку и другую под стать ей кудрявую шатенку. И не то чтоб обе они были так уж соблазнительно длинноного-беспечно юны, но в них было нечто притягивавшее много больше — у них отсутствовал этот уже приевшийся ему ищущий мужчину взор, и, даже напротив, с их лиц не сходил бесстрастный до странности покой. Такой неищущий, покойственный взгляд могли позволить себе, понятное дело, только отчаянно пресыщенные всеми земными благами и, разумеется, до неприличия богатые женщины, для которых все прочие, не имеющие принадлежности к клану пресыщенных, были ничто. Однако надежды завести с ними интрижку молодой человек с полумесяцем не терял и даже попробовал кое-что про них у служащих гостиницы разузнать. Но чрезвычайно услужливых и улыбчивых служащих его расспросы об этих двоих, как показалась ему, только смутили, и так ничего он о них и не вызнал; ему даже не удалось выяснить, откуда эти женщины и на каком языке говорят. Появляясь возле бассейна, они усаживались в шезлонги и по часу, а то и по два, не издавая ни звука, созерцали зеленевшие невдалеке тропические заросли, в которых терялась прямая, как стрела, ведущая к развалинам пирамид дорога. Так что, обдумывая эту свою интрижку, молодой человек понимал, что без владевшего пятью языками рыжеватого ему не обойтись.

Но сейчас тот сидел погруженный в совсем другие раздумья и изредка пригублял минеральную воду со льдом, кутаясь в свой белоснежный махровый халат, которым, как все страдающие гигиенизмом, скрывал от солнечных лучей и даже его бликов свое тщедушное конопатое тело. Развалившегося рядом с ним толстощекого не тяготило ни отсутствие знаний языков, ни вожделение женщин; его интерес к последним и всегда-то был не велик, а уж с тех пор, как он начал торчать... Рыжеватый, приказавший ему просочиться через границу пустым, заставил-таки его настрадаться, прежде чем удалось наконец раздобыть в этой незнакомой стране нужную ему наркоту, так что теперь он оттягивался по полной программе. Обводя все вокруг соловым, кайфующим взглядом, толстощекий первый заметил усевшихся в шезлонги на противоположной стороне бассейна женщин и лицо его скривила ухмылка. Поискав глазами, на кого покривился его толстощекий приятель, молодой человек с полумесяцем увидел тех двух женщин. Подвезшего к ним тележку с прохладительными напитками официанта обе наградили едва приметными улыбками отказа и снова безучастно ко всему происходящему вокруг принялись созерцать терявшуюся в тропической зелени, к пирамидам дорогу. В том, что они принадлежали к классу богатых, причем с рожденья, молодой человек не сомневался ничуть, это видно было по тому не сходившему с их лиц вежливому безразличию, с которым они взирали на людей и предметы, быть может, и не очень напрягаясь те различать. А уж отсутствие каких-либо украшений и макияжей, совершенно и в самом деле не нужных их чистой коже и упругим телам, могли себе позволить, конечно же, лишь совершенно не жаждущие ничьего внимания и покровительства женщины. Но больше всего из того, что в них подмечал молодой человек, его поражало не покидавшее их ни на минуту спокойствие, которое могло быть только у не имевших никогда необходимости врать, юлить, завидовать, желать невозможного, и, главное, от постоянного страха трястись. А вся его жизнь с самого раннего детства, и в том расстарались уже и родители, была сплошною тревогой, юлением, завистью, страхом, враньем. Почему-то эти странные женщины навевали молодому человеку раздумья о том, что не будь его родители и все его окружение столь убого-нищо, он бы точно так же мог жить в душевном комфорте, без всяких забот и тревог, ничего не боясь: ни кулаков отца, ни их с матерью бедности, ни колотивших его сначала мальчишек, ни избивавший после братвы, ни ожидавшей его за то, чем он сейчас занимался, тюрьмы.

Однако сегодня, увидев женщин, он не стал раздумывать об этом, а вспомнил свой пробудивший его посреди этой ночи сон, очень странный и удивительно красочный. Такого яркого сна он не видел, с тех пор как бросил колоться. Ему привиделось, что он незаконно, прикинувшись официантом, проник на президентский прием и пребывал там в ужасном смятении среди разодетых дам и во фраках мужчин. О том, что это именно президентский прием, он догадывался по тому, что уже раза два ему попадался беседовавший с кем-то из VIPs-ов, очень старавшийся не выглядеть опечаленным Билл Клинтон, со стоявшей рядом и вымучивавшей на лице улыбку Хилари. Один раз он чуть не столкнулся с застывшим в позе свесившего лапки зайчика Майклом Джексоном, с очень застенчивым и сильно набеленным лицом. Количество попадавшихся ему, лучезарившихся улыбками любимцев фортуны, знакомых по телепередачам, клипам, кино, было здесь неимоверным; всем своим видом те выказывали не только довольство всеобщим по поводу своих особ безумством, но что и сами они от себя без ума. Разумеется, в другой ситуации он бы всех этих попадавшихся ему на глаза известных тусовщиков не преминул рассмотреть, но сейчас им владел страх. Страх неминуемого разоблачения. Тем более, что в бокалах на его подносе было что-то непонятное, мутное, и у всех, отпивавших из них не больше глотка, вытягивались лица. Один во фраке очень важного вида мужчина даже обратился к нему на чистом английском и, судя по недоумению в глазах, о чем-то вопрошал; он не понял из того ни слова и лишь виновато тому улыбнулся. Единственное, что он теперь понимал хорошо, было то, что ему необходимо как можно быстрее расстаться с подносом, потому что из двоих, уже отыскивавших его глазами по всему залу крупных мужчин, один делал явные поползновения к нему подойти. Наконец он увидал извивавшуюся змеей череду табуретов на ножках-стержнях, причем все они были разной высоты, от полуметровой до возвышавшейся в человеческий рост. Плюхнув на один из табуретов свой поднос, он учуял запах рассола и разглядел плававшие в мутной жиже на подносе огуречные семечки. Собравшись побыстрей улизнуть, он почувствовал, что с высоты табуретов кто-то наблюдает за ним и, подняв глаза, увидел тех самых живших в отеле двух женщин. Как и все на приеме дамы, они были одеты в шелковые очень открытые платья и обуты в туфли на высоких тонких каблуках, обе сидели на средней высоты табуретах, опираясь локтями на табуреты повыше и, казалось, пребывали в каком-то шлюшном томлении. Несмело потоптавшись возле них, — они были единственными, кого он если ни знал, то хотя бы когда-то встречал, — он вдруг заметил за вереницею табуретов странный расширявшийся к полу конус, в котором распространялась гасившая свет тень и внутри которого танцевала с очень ладной фигурой женщина, возможно, и абсолютно раздетая. Кроме двух сидевших на табуретах женщин, изредка поглядывавших на танцующую, больше на нее никто не смотрел. За последние годы, став завсегдатаем всевозможных развлекательных клубов, он перевидел этих жеманящихся стрептизерш столько, что уже давно не желал на них и смотреть. Но в танце этой женщины не было ничего из того, что он уже видел. В нем не было никаких зазывных с вилянием всем, чем только можно было вилять, телодвижений. Казалось, что танцевала не женщина, а девчонка, очень ловкая, гибкая, превосходно чувствовавшая музыку, ритм и не признававшая никаких танцевальных канонов. Сдавалось даже, что все свои движения она придумала по ходу танца сама и вовсе не помышляла, что кто-то наблюдает за ней. Она то ловила свою, обратившуюся в змею руку, то сама становилась каким-то зверьком. Танец был для нее забавой, и хоть лица ее он не видал, но почему-то хорошо представлял вспыхивавшие на нем ликующее лукавство. Им овладело совсем другое волненье. Совершенно забыв обо всех своих страхах, он ждал каждого нового ее телодвижения: внезапного выпада, вращенья, скачка. Когда-то презиравший все эти танцевальные восторги и ополоумевших мужчин, одаривающих танцующих женщин деньгами, сейчас он сам, не задумываясь, бросил бы к ее ногам все, что имел.

Внезапно он услышал над собой голос одной из сидевших рядом женщин: “Скажи ей, что хватит отплясывать. Он пришел и ждет”. В том, как она произнесла это “он” было что-то страшащее. Тут же ему припомнилось, что только что за распространяющим тень конусом, действительно, промелькнула чья-то зловещая тень. Ловко спрыгнув с высокого табурета на свои высокие каблуки, блондинка вошла в темный конус к танцующей, довольно ловко сделала с ней несколько танцевальных под музыку па и что-то танцевавшей в самое ухо шепнула, после чего та, оттанцевав за темный конус на свет, тут же пропала. Бросившись за ней, он оббежал весь темный круг, за которым оказалась высокая кирпичная стена с глубокою аркой, из нее, деловито озираясь, вылетели два с гранатометами негра, каждого из которых он бы принял за Майка Тайсона, но двух их быть не могло. Приблизившись к арке, он заметил, что пространство в ней слегка колеблется и искажается, отчего он почувствовал уже однажды испытанное им во время землетрясения в Крыму чувство сильной тревоги, к тому же он услышал и сопровождавший тогда же содрогание земли ужасно неприятный гул. За аркой он увидел внутренность Казанского кремля и эта арка была ничем иным как проходом под башней Сююмбеки, хорошо ему с детства знакомой. И в том самом месте, где искривлялось и колебалось пространство, в этой явной нестыковке двух совершенно разных миров, был заключен страшный обман. Причем то был не просто обман — а обман всей его жизни. Внезапно он понял, что всю жизнь созерцал лишь зашторивавший что-то очень важное обман и только здесь внутри страшащего его под аркой пространства сможет увидеть, понять ужасно маленькую часть того, что зачем-то так искусно от него скрывалось в течении всей его жизни. Приближаясь к арке отяжелевшими ногами, он перестал даже надеяться, что удастся страх подавить, тот вовсе уже не зависел от места его нахождения, потому что весь обретался в его с неровно трепещущим сердцем груди. Очутившись внутри Кремля и узрев бродивших невдалеке невзрачных сородичей, он снова вспомнил про танцевавшую и понял, что она уже в башне, на самом ее верху. Запрокинув голову, он поднял глаза и — огромный бросающийся сверху на него ягуар пробудил его, сильно вспотевшего и задыхающегося от невыносимого ужаса. Попытавшись снова заснуть, он вновь узрел в полуметре от себя того же с разверзнутой пастью ягуара и решил, что лучше пободрствовать, но скинуть с себя весь кошмар до конца. И ведь, кто такой ягуар, кроме того, что это какой-то зверь, он прознал всего три дня назад. Экскурсовод, наговаривавший какой-то встретившейся группе по-русски и все поминавший про мифологического ягуара, побудил его просто так, от скуки, спросить рыжеватого: “А ягуар, это чего?” На что, как всегда, лаконично рыжеватый ответил: “Их тигр, на шкуре, вместо полос, кольца или пятна.” Так что сомнений в том, что это был ягуар, предвестник смертельной напасти, быть не могло. У того зверя, что набросился и почти коснулся его, на рыжей шкуре были именно черные кольца и пятна.

Продолжая разглядывать непонятную лежавшую в воде женщину, сжимавшую пальцами нос, молодой человек заметил, что одна из женщин, смотревших в бассейн, вдруг в него, как была прямо в платье, свалилась и, высунувшись по пояс из воды и уцепившись за ногу, кажется, вовсе не желавшей прыгать за нею другой женщины, повалила ее в воду. Очутившись в бассейне, обе тут же со смехом принялись поднимать фонтаны брызг, направляя их друг на друга. Не помня, как очутился возле них, молодой человек обдал и одну, и другую брызгами воды, и обе, продолжая превесело, как девчонки, смеяться, не издавая, правда, ни звука, забрызгали молодому человеку тут же глаза, заставив его от них отнырнуть. Отплыв немного и открыв в воде глаза, он снова увидел лежавшую на дне в странном одеянии женщину. Довольно миловидная, хотя и не в его, правда, вкусе, — он всегда, сколько помнил, предпочитал брюнеткам блондинок, — она продолжала лежать недвижно и неподвижная в той части бассейна, куда он отплыл, вода почти не искажала ее отображение. Однако, отчего она так долго лежит под водой, он понял не сразу: лишь обдавшись легкой тревогой, он заметил наконец и даже потрогал отходившую изо рта женщины извивавшуюся, прозрачную трубочку, заканчивавшуюся на поверхности воды небольшим поплавком. Вынырнув, молодой человек вдохнул как можно глубже и снова оказался над лежавшей женщиной. Ухватив за обе руки, он потянул ее вверх за собой, совершенно не чувствуя какого-либо веса и только любуясь ее привидевшеюся ему дерзковатой, лукавой улыбкой. Когда их головы оказались над поверхностью воды, он, пятясь, повлек женщину за собой и помог ей подняться по ступеням бассейна наверх. С ее широкого покроя платье тут же потекла на пол вода; несмотря на мокреность, оно не облепило тело женщины, потому что вся ткань платья и весь его яркий орнамент были образованы каким-то образом скрепленными крохотными разноцветными перышками. Тарелка на толстой цепи висевшая на шее женщины, попав на солнце, буквально вспыхнула, точно, и впрямь, была золотой. Как зачарованный, с забившимся сердцем, молодой человек отступил от нее, совершенно вдруг позабыв, что любит любить лишь блондинок, и ему почему-то вдруг показалось, что прикосновений к ней он не ощущает совсем. Со ставшим внезапно неулыбчивым и почти отрешенным выраженьем лица, она сделала шаг к двум женщинам. Те, вылезшие уже из бассейна и как будто тоже оставившие в нем свою веселость, с совершенно бесстрастными лицами шагнули навстречу женщине в странном наряде и как-то очень деловито принялась обматывать ее волочившейся за ней прозрачной трубкой, для чего им даже пришлось приподнять пестрое платье, под которым оказалось обнаженное, смуглое тело, изумившее молодого человека своей подтянутой стройностью. Даже когда они опустили подол ее платья, он продолжал смотреть на ее узкостопые, необутые ноги, не в силах оторвать от них глаз. Ни проронив ни звука, светлокожие женщины покончили с обматываньем трубкой, и одна из них, светловолосая, с каким-то даже появившимся на лице состраданьем протянула руки к женщине в странном наряде, но та, блеснув злобновато глазами, на нее замахнулась, и, быть может, и ударила ее, не притяни к себе за плечи замахнувшуюся другая вставшая позади нее кудрявая шатенка и что-то неслышное на ухо замахнувшейся сказавшая. После того в лице той промелькнуло то выраженье решимости, с которым вступают в ледяную воду, и с гордо поднятой головой она устремилась к спускавшейся с террасы лестнице. Обе светлокожие женщины поспешили за смуглой.

Сбежав вниз, он очутился на площади, где стояли машины, автобусы и сновали туристы. Прометавшись туда-сюда минут пять и оббежав почти всю обсаженную по периметру пальмами площадь, он наконец углядел на дороге три удалявшиеся женские фигуры и помчался к ним. Дойдя до начавшегося тропического леса, все трое неожиданно, сойдя с дороги, вошли в него, заставив молодого человека ускорить свой бег. Пробежав немного по лесной дороге, он вскоре свернул с нее в густые ярко-зеленые заросли тропического леса, в котором не бывал никогда. Начав продираясь то в одну, то в другую сторону по этой чащобе, молодой человек быстро понял, что его шанс их здесь отыскать уменьшается с каждой минутой. Остановившись чтоб отдышаться, он внезапно ощутил на лице своем солнецный зайчик, мелькнувший откуда-то из просвета деревьев, и заметил там знакомое яркое платье; продравшись туда, он увидел ее, стоявшую возле обвитого лианами дерева и смотревшую на него совсем не лукаво и дерзко, как там, на террасе, а с какой-то задумчивой нежностью. Заворожено поймав ее взгляд, он вдруг ощутил позабытое напрочь блаженство. Ничего подобного к нравившимся ему когда-либо девушкам и женщинам он не испытывал никогда, те почти без всяких церемоний сходились с ним, по той простой причине, что все они были подругами убитых, посаженных или сбежавших в неизвестном направлении бандитов, и он прекрасно понимал, что легко привлек бы их будь даже уродлив и туп, потому что мог хоть на время продлить этим вечно чьим-то подругам их бездельно-комфортную жизнь, к которой их приучали любовники-бандиты. Протянув к недвижно стоявшей женщине руку, он тут же отдернул ее, испугавшись, что это может не понравиться ей; впервые в жизни ему захотелось на женщину просто смотреть. От всего ее стройного, гибкого тела, от касавшейся ствола тонкой кисти руки, от взгляда блестящих темных глаз и тронутых задумчивой улыбкой губ веяло таким очарованием, что ему показалось, что он не оторвет от нее глаз никогда, даже если простоит так целую жизнь. Внезапно она шагнула к нему, сказав одними губами, он мог поклясться, “Я ухожу”, хотя мог так же поклясться, что не услышал ни звука.

Из прикатившего и неожиданно остановившегося на ней невдалеке автобуса, увидел молодой человек, стали сходить и разбредаться аккуратненькие, похожие на малышей, япошки. Озираясь вокруг, они явно дивились неведомой им тропической флоре и, подставляя детские ладошки, пугали малюсеньких, размером с бабочку птичек. Стрекотанье кинокамер япошек мешалось с жужжаньем насекомых и щебетом птиц. Когда, отстрекотав, они направились к автобусу, на дороге вдруг появилось костюмированное шествие: около сотни в странноватых одеяниях, с перьями на головах, индейцев, бренча тяжеловесными золотисто поблескивавшими на солнце то ли медными, то ли латунными безделушками, шагали строем по дороге, кого-то в этом шествии даже несли на носилках. Причем удивительным было не это, а то, что физиономии всех шагавших были действительно монголоидны и диковаты, до искусно наигранной на иных даже рожах первозданной свирепости. Присевшего на корточки япошку, чтоб все это лучше заснять, один из ряженных, быть может, и растоптал бы — не приди тому на помощь его соотечественник. Когда шествие наконец миновало, останки кинокамеры, раздробленной на куски, остались валяться на дороге. Не став дожидаться, когда заворковавшие по-своему япошки усядутся в автобус, молодой человек снова устремился вглубь лесной чащи. Торопливо продираясь по ней, плохо соображая — куда, он вскоре выбрался на чуть приметную тропу и неожиданно увидел тех самых светлокожих из отеля женщин. Первая, блондинка, которую он попытался схватить было за руку, прошла сквозь него, как будто он сам на мгновенье куда-то пропал, однако вторую, кудрявую шатенку, он все ж ухватил.

Даже просто, никуда не спеша, пробираться через заросли густой растительности было не просто и очень скоро, весь вспотев, он свалился без сил и, совершенно забыв, как здесь очутился, уставился на змеями выползавшие из-под земли корни деревьев. Почему-то он стал вспоминать, как в детстве с отцом и матерью ездил в татарскую деревню в Крыму и как после пьяных побоев отца жившая там соседская девочка его утешала. Эта горбоносенькая девочка-татарочка брала его за обе руки и нежно лепетала ему слова утешенья. Эту девочку, конечно же уже подросшую, он иногда вознамеривался отыскать и только последние пять лет, что связался с рыжим, о ней почему-то забыл. И впервые то, из-за чего с ним связался, показалось ему мерзким, хотя до того казалось только страшным, ведь имено постоянным напряженным страхом он и платил за право быть богаче и круче других. За то, чем он теперь занимался, его могли посадить, и очень надолго. О том, чем он занимается, не знали ни мать и ни, конечно же, отец, выходивший из зоны всегда ненадолго. Отца, работавшего грузчиком за какие-то гроши и воровавшего по пьянке что попадалось под руку, он — его сын презирал, но мать любил и жалел, и знать о том, что он вытворял в последние несколько лет, став отморозком-бандитом, она была не должна. Теперь он давал ей деньги, и много, столько, сколько никогда не мог дать ей отец, и, чувствуя, что деньги сын добывает чем-то дурным, она наблюдала за ним с тревогой и отчего-то ужасно недолюбливала толстощекого, который иногда к ним в дом заходил. Хотя того не любил и он сам; ведь именно толстощекий зазвал его на ту мокруху, где удавил ремнем за долги малознакомого парня и после тому, уже не подававшему признаков жизни, всадил в брюхо нож, и предлагал сделать то же ему. Но самое страшное было не это, а то что толстощекий посадил его на иглу, и за это он ненавидел его много больше; ведь не начни он торчать, разве б он позволил себе такое тогда. Конечно, завезти к себе шлюху и просто над ней глумиться — это давно было для него с толстощеким ничто, но то, что тот с одной из них сотворил, было ужасно. Он не хотел вспоминать ту наркотную радость, с которой наблюдал, как тот над нею издевался. Она просила их ее отпустить, обещая, что никому про них никогда не расскажет, потом она просила, и это он вспоминал всегда с ужасом, только пить, когда он немного очнулся, она просто лежала на полу в липкой луже и не просила уже ничего, хотя глаза ее были открыты и даже как будто куда-то смотрели. Взяв на руки ее голое, ставшее отчего-то очень бледным, почти невесомое тело, он уложил его на постель. Оттого, что он вдруг понял, что она умирает, его стала бить нервная дрожь. Ему захотелось отдать все, что накопил за все свои бандитские годы, чтоб только она осталась живой. Он укрыл ее одеялом и принялся бормотать ей какую-то чушь, про то, как все забудется и пройдет, он стал ей что-то говорить про врачей, которые ее непременно спасут, схватив со стола пакет какого-то красно-вишневого сока, он стал прямо из него лить ей в рот. Она, захлебнувшись, с большим усилием сделала пару глотков, после чего по телу ее пошли судороги и глаза ее закатились под лоб. Умерла она тогда или позднее, он даже не понял, потому что, напугавшись, просто оттуда удрал и после боялся о том спросить толстощекого. Ах, чего б он не дал, чтоб это не вспоминалось ему никогда. И для этого “никогда” и началось то, что началось потом — ожидание очередной героиновой дозы, страх и хуже всякой пытки невозможность просто заснуть. Толстощекий и рыжий тогда ему объявили, что если он не вылечится, то может о них позабыть. Забыть о них, означало снова впасть в нищету, то есть жить, как жили вокруг почти все и в том числе его вечно пьяноватый отец. Но даже и непьющие отцы его сверстников из-за мизерных, таких же как у женщин зарплат, не могли сказать, что кормят свои семьи. Хотя отец его винил во всем его русскую мать, из-за которой он, презрев предписания Корана, пил водку как последний русский дурак. Почему отец пил из-за совершенно не пьющей жены, этого тот не мог объяснить никогда и, как многие пьющие, хорохорился перед каждым встречным какою-то выстраданною им правотой, хотя временами и осознавал свою от беспросветной нищеты убогость. Да, именно нищета, молодой человек это знал, превращала мужчину в ничто и его опускала. И таких опущенных, черт-те как живущих, пьющих гадость, жрущих дрянь и одевающихся в дешевое тряпье и обноски было вокруг большинство; но сам он, уже имеющий вкус к дорогой, стильной с изыском одежде, качественной, вкусной еде, вольготной с сорением деньгами жизни и ощущающий свое перед прочими превосходство, знал, что не опустится никогда. Действительно, в течении трех месяцев он покорно слушался какого-то хитрющего дорогого нарколога, заставлявшего в полусне переживать и ломки, и страхи. Теперь все это было уже позади. Про все то следовало бы давно забыть. Да почему бы и нет — ведь то была всего лишь шлюха. Теперь толстощекий был почти так же наркозависим, как тогда он, и нередко рыжий читал толстощекому свои брезгливые нотации, но все равно ценил только того и доверял тому много больше.

Разглядывая извитые торчащие из земли корни дерева, молодой человек увидел вдруг выползшее из-под корня насекомое, очень похожее на то, что подходило под описание скорпиона, про смертельные укусы которого много говорили туристам в последнее время. Вскочив на ноги, молодой человек кинулся прочь из вдруг его устрашившего леса. Он был почти гол, в одних шортах и только в шлепанцах, без носков. Тряся руками, ногами и всем телом, чтоб стряхнуть все, что могло на него наползти, он выбрался наконец на все ту же прямую, пустынную дорогу, но, пройдя совсем немного, осел на нее, не чувствуя в себе сил идти, и даже шевелиться. Его страх утих, и им впервые в жизни овладело тоскливое предчувствие неотвратимой скорой смерти. Обездвиженный невыносимой тоской, он запрокинул голову к уже потемневшему небу и не чувствуя потекших по щекам его слез, запел старинную татарскую песню.

( Если я выхожу в степь, ( Выйду в степь я,

То я наслаждаюсь запахом цветов, Буду вдыхать запах ее цветов,

Если я один нахожусь на чужбине, На чужбине так одинок я,

Тогда приходят мне на ум друзья.) Придите же в воспоминания ко мне

друзья.)

° D D D #

Наконец звуки молитвы стихли, и после ненадолго воцарившей тишины Алена и Гелла услышали гомон и разглядели, как по ступеням пирамиды на самый верх двинулась группа людей, несущих туда какого-то человека. Что происходило там на самом верху, видеть, ни Алена, ни Гелла, ни кто либо, стоявший ниже, не могли. Люди, поднявшиеся наверх, вскоре стали оттуда спускаться, и в установившейся ненадолго над каменным сумраком безмолвию вдруг раздался душераздирающий, явно не молитвенный вопль, на который стоявшие на широком уступе люди, вознеся руки вверх, ответили гвалтом. На самом верху загорелись вдруг факелы. То, что последовало потом, заставило Алену отвернуться и уткнуться в плечо Геллы, не спускавшей глаз с взбегавших на ступени людей и что-то с них поднимавших.

Мрак, в который, держась за руки, вступили Алена и Гелла, обойдя мощенную камнем площадку и отыскав вход в пещеру, был наполнен затхлою сыростью, однако, приоткрыв рот, они старались глубже дышать. Временами с разных сторон и откуда-то снизу стали возникать трепещущие звуки, заставившие их припомнить, что это всего лишь летучие мыши. По мере того, как они, страхуя друг друга, спускались по огромным каменным ступеням, мрак уступал слабому свеченью, и наконец, когда ступени закончились, они очутились в пещере, освещенной лунным светом, проникавшим сюда через большую где-то на самом верху дыру. Для того, чтоб им разглядеть посредине пещеры обложенный камнями овал, понадобилось время. Заглянув в совершенно непроглядный мрак внутри овала, Алена и Гелла стали торопливо разматывать и спускать в темный колодец принесенную ими в мешке веревочную лестницу. Наконец они услышали плеск воды и вскоре почувствовали, что веревки лестницы напряглись и задергались; не без труда удерживая ее концы, они привязали их к большой каменной глыбе. По веревке кто-то к ним поднимался, когда они обе разом протянули руки показавшейся тени, то почувствовали в них слабые ладошки, это была не Кэрол, а маленькая, дрожавшая от холода, мокрая девочка. Время шло, но веревки лестницы оставались недвижимы.

— Жди, — прошептала Гелла Алене и, раня ладони узлами веревок, стала сползать быстро вниз, осмотрительно спускаться по веревочным перекладинам времени не было. Очутившись в очень холодной воде, Гелла нащупала повисшую на конце веревочной лестницы уже почти не дышавшую Кэрол; лишь отхлестав ее по щекам, Гелла привела ее в чувства и, приподняв над водой, позволила той, переждать раздышаться. Прижимая к себе дрожавшую от холода, промокшую девочку, на шее которой висело из множества золотых пластин почти до пояса ожерелье, Алена неотрывно смотрела вглубь колодца, готовая на все, чтоб хоть что разглядеть в его тьме. Почему так долго продолжается подъем — веревки лестницы то принимались дрожать, то замирали — Алена понять не могла. Когда наконец подпихиваемая снизу Геллой Кэрол добралась почти до самого верха колодца, Алена, почувствовав облегченье, нащупала мокрые на голове Керол волосы и ее очень холодные руки. Ухватив ту, уже лишавшуюся чувств, за подмышки Алена вытянула ее из колодца и уложила возле него на каменный пол.

*

* L *

Чтобы видеть звездное небо в единственное окно, находившееся на высоте тридцати футов, им приходилось к нему подвзлетать. Подыматься так высоко от пола, пренебрегая гравитацией, Алене не пришло бы и в голову, если б не Гелла. В первую же звездную ночь она, приподнявшись на цыпочках, вдруг встрепенулась, ноги ее, возносясь над полом, поплыли неожиданно в сторону и вслед за тем вверх, и очень скоро голова ее застыла над вскочившей от изумленья на ноги Аленой, та протянула к ней руки, опасаясь, что Гелла вот-вот головою вниз упадет, но она, ухватив Алену за обе руки, потянула ее наверх за собою. Изумляясь своей, все нарастающей, легкости, Алена, уже подлетая к окну, увидела под собою Кэрол: та поднималась за ними, касаясь кончиками пальцев отвесных каменных стен, точно те помогали ей себя немного поддерживать, как то могло бы статься, будь она внутри наполненной водою башни. Когда, обняв легко стывшую на ночном холоде Кэрол и ухватив руку Геллы, Алена впервые уселась на окне, ее охватило сладкое предчувствие скорой свободы, заставившее забыть о бесприютном мраке внизу. Именно здесь наверху узницы еще острее могли ощутить свое единенье друг с другом, со всем, что созерцали вокруг, и с лишь ощутимой отсюда небесною далью, и тем что простиралось за ней; все удаленное, вне всяких сомнений, связанное между собою и с ними самими незримыми, но как-то все ж различимыми нитями, делалось изумляюще близким, понятным. Это будило в них троих восторг нахожденья на перепутье вдруг открывшихся им ярчайших миров; но временами их радость сменялась невыносимой тоской бесприютности в бесконечном холоде окружающей тьмы. В ней поначалу они различали лишь мерцания звезд, потом всем троим удавалось разглядеть и крыши городских строений, и, где те кончались, начинались поля, а за ними нехитрые крестьянские постройки по обеим сторонам какой-то реки, над которой вдали возвышался в призрачном сумраке ее скалистый берег. Когда забрезжил рассвет, Алена вслед за Геллой шагнула с окна и ненароком глянула вниз — ужас падения прямо на кучу соломы, в которой успела заметить три знакомые силуэта, прервала слетевшая вниз камнем Кэрол; та, ухватив за ноги Алену, прямо в воздухе развернула ее ими вниз и, лишь коснувшись ее подбородка, как пушинку подбросила вверх, прямо в объятья зашедшейся беззвучным хохотом Геллы. Впрочем, еще до того Алена себе уяснила, что ни Кэрол, умевшая взбираться вверх по стенам, слегка касаясь их пальцами рук, ни прекрасно летавшая Гелла не дадут ей упасть никогда. Все то, что вытворяли эти двое, показавшиеся Алене поначалу лишенными напрочь ума, не имело ни малейшей личной корысти, то Алена уразумела вполне и уже давно не пыталась себе предсказать, как те поступят даже через мгновенье, хотя не сомневалась, что запросто спрогнозирует целую жизнь всех прочих, живущих и дышащих одною корыстью людей. При всем том Алену изумляло непроходящее ощущение единства своих ощущений и мыслей с таковыми Геллы и Кэрол; это она понимала сначала по их мимике, жестам, поступкам, отдельным словам, но вскоре начала угадывать то и без них. Такого доверия, как к этим двоим, Алена не испытывала ни к кому, никогда. Всем троим, им, было о чем поведать друг другу, и не всегда для этого надобны были слова. Несмотря на равнодушие и презренье ко многому, что их окружало, Кэрол и Гелла вовсе не были бездушно-черствы; ценя во всем исключительно только прекрасное, они буквально поклонялись ему и ни в лесу, ни в каньоне, ни на красивых городских площадях не оставляли никаких следов своего пребывания (и то и было основным условием, что они хоть и недолго, где угодно, могли побывать ) и зачастую тратили немало усилий, чтоб убрать следы чужих осквернений приглянувшихся мест; и хоть обыденные отношения между людьми вызывали у Геллы и Кэрол только насмешки, самозабвенное стремление помочь тем, кто вызывал их симпатии, потрясало Алену. Большую часть серьезных житейских дел людей они воспринимали с абсолютным презреньем, но к легкомысленным забавам детей могли проявить просто почтение. Те маленькие сценки из жизни почтеннейших монахов, свидетелями которых они становились, вызывал у всех троих узниц нередко безудержный хохот до слез. Поглощенные безотлагательными делами, надобными монастырю и его настоятелям, а также торопливыми молитвами, угодными господу богу, монахи о своем служении оному, по уразуменью узниц, просто запамятовали. Однако времени на наблюдения за убогой жизнью стороживших их монахов узницы старались не тратить: их мысли и чувства, которыми они теперь, чтоб ни случилось, были связаны навсегда, перекликаясь, соглашаясь и споря, уносили узниц из темницы в неведомый их немудреным стражам простор без границ, и лишь предчувствие неминуемого расставания вызывало порой у всех троих приступы невыносимой печали.

За этими своими усиленными приготовлениями к приезду епископа монахи, случалось, забывали бросать в башню съестные объедки и даже приносить узницам воду, что тех не удручало ничуть. Объедки им были нужны лишь для того, с козлиной бородою, в обрамлении пламени являвшегося в дни полнолуния к решетчатой двери их подразнить. Никто во всем монастыре не знал, что каждый день ровно в полночь прямо из каменной стены к узницам являлась настоящая ведьма с кувшином прохладной колодезной воды и корзиной, наполненной теплыми лепешками и свежими фруктами. Являвшаяся не произносила ни слова и единственное, что требовала за эти подношения, было молчание, к которому призывала, поднося палец к губам. Проклявшая когда-то своих ревнивых подруг, по навету которых была замурована в стену этой башни, ведьма благоволила узницам, как-то прознав, что чувства ревности не изведала ни одна из них.

Перед появлением ведьмы над ними, на расстоянии их вытянутых рук, зависал странный шар с буквами “О G Н”, за которыми скрывалось одно латинской изречение, понятное только Гелле, знавшей о своем веке побольше многих его просвещенных мужей. Ведьма являлась к ним всегда совершенно нагая, но в высоком шлемообразном чепце. Алена, Гелла и Кэрол, одетые в холщовые рубахи, отводили от нее взгляды, но однажды Алена украдкой разглядела ее странноватую, небольшую на массивном теле античную головку, и неожиданно вспомнила, где видела это прикрытое прозрачной вуалью лицо, которое было скорее отрешенным, нежели печальным, каковым поначалу показалось Алене. Троих узниц уже миновал соблазн отрешенья от мира: его испытанья они прошли до конца.

Три долгих недели, пребывая в лихорадочном беспокойстве, он трясся в карете, спеша туда, где когда-то молоденьким послушником таращил глаза на дерзкую аристократку-девчонку со скучающим презреньем взирающую на него, в его бедной рясе послушника, на свершавших таинства святых отцов и даже на священное над алтарем распятие. Последовательный и упорный в достижении сана за саном, он давно уже не знал себе равных по твердости в вере и во всем иезуитском своем окружении; и только когда его ночные молитвенные бденья прерывала, вдруг появляясь, она, его постигало сомнение: не есть ли вера его всего лишь желание — тщетное! — обрести наконец душевный покой. И столько лет, уже не девочкой, а повзрослевшей женщиной она стояла перед ним, такая же прекрасная и дерзкая, и знала о тайне обошедшегося без умысла Творца мироздания много больше всех отштудировавших священные догматы мужей. Прочтя за эти годы гору книг, епископ наконец натолкнулся на труд двух инквизиторов, Инститориса и Шпренгера, раскрывавшую суть околдования людей. Изучив этот труд и особенно главы второй его части, разъяснявшие как демоны проникают в головы людей, не причиняя тем ранений, епископ позволил себе усомниться в одной единственной описанной в книге способности ведьм — в их умении летать. Ежемесячно читая доклады о пытках и казнях, замеченных в связях с демонами, он не встретил тому никаких доказательств, и даже допрошенные с пристрастием мужья многих ведьм утверждали, что те все ночи безотлучно проводили в одной с ними постели. Правда на этих ночных полетах нередко настаивали доносчики на ведьм, но им епископ не верил совсем; приносящее немалый доход доносительство во многих областях принимало характер почти эпидемий. И разумеется, не все казненные знались с демонами, но то, что среди них всего скорей могли оказаться и ведьмы, отвращающие от истинной веры и берущие в полон мысли людей, было много важней. Указывались в книге и средства врачевания одержимых вследствие околдования, такие как окропления святою водой, окуриванье освященными травами, суровые посты, ночные бденья в молитвах. После таких молитвенных бдений епископ нередко обнаруживал себя наутро под распятьем, простертым на полу и вконец изможденным, но все в тех же сомнения по поводу все того же Творца, чудес которого, кроме затерянных в древности избранных, никто не видал. Его, почти с рождения ненавидевшего женщин и презиравшего тех, с их нечистою плотью, от мала до велика всех, буквально выматывало желание увидеть ее наяву, хотя она давно уже не была вожделением его усмиренной таки аскезою плоти — он должен был закончить столь долгий без единого слова с ней диалог, он должен был увидеть в глазах ее ужас ей уготованной кары.

Выносясь из пробоины в башне, все трое, Кэрол, Гелла, Алена, схватились за руки, образовав взлетающий круг. Вращаясь по спирали, он стал устремляться наверх, и вскоре они очутившись над самой высокой башней собора; ненадолго обратив взоры к одиноко светившей на небе звезде и чуть приспустившись, они полетели над городом: над усеянными множеством труб и флюгеров крышами домов и угадывавшимися под ними узенькими улицами и маленькими двориками. Пролетев весь город, все трое оказались над заснеженным полем, потом над скалой, за которой в низине показалась покрытая льдом гладь реки. По обеим ее сторонам теснились домики, сараи, мельницы, амбары. Удивительно быстро стало светать, и на белом, покрывавшем землю снегу появились люди, волы и телеги. Отсюда, сверху, все смотрелось изумительной временами как будто застывшей картиной. И оттого, что вся она светилась снизошедшим на землю утренним покоем, все творившееся там внизу, такое будничное и земное, показалось Алене умилительно-прелестным и в то же время торжественно-важным. На дороге она разглядела идущих с книгами подмышками детей и неожиданно вспомнила, как когда-то, не так и давно, вот так же спозаранок в завораживающем снежном покое по узенькой дорожке в сугробе шагала в школу у себя в городке. И безмерная печаль, что не все в этом приоткрывавшемся лишь на мгновения мире она досмотрит и поймет до конца, сжала ей грудь. Почувствовавшей то же Гелле пришла идея прикоснуться к тому, что она усмотрела внизу, и искупаться в сугробе; отпустив руку Керол, Гелла коснулась ее щеки щекой, потом ненадолго прижалась ею к плечу летевшей теперь посредине Алены и, отпустив руку той, кинулась вниз. Алене не удалось устремиться за нею, Кэрол повлекла ее за собой, и обе они мгновенно и уже навсегда потеряли подругу из вида. Вскоре Алена увидала под собой заснеженный березовый лес, через который по дороге пробирались две волочившие санки старушки, выискивавшие сучья для печи; Алене показалась: она их узнала, и ею овладело желание — им спуститься помочь, но едва она толкнула кверху застрявшие в заснеженной ложбине санки, как, проведя ей рукою по глазам, Кэрол заставила Алену увиденное только что забыть и снова ее потянула наверх. Все прибывавшая, крылящая радость свободы несла их удивительно невесомо-легко, хотя временами им, чтоб не перебрать высоту, где дышать становилось трудней, приходилось, приспускаясь, парить. И от этого необычайного ощущенья паренья у них захватывало дух. Начавшая открывшаяся под ними водная гладь, ставшая вскоре безбрежной, не устрашила их обеих ничуть. Когда они спустились к ней ниже, от ее сиянья у них зарябило в глазах; неожиданно они увидели землю, сначала это была красновато-песчаная, потрескавшаяся от жары, без признаков жизни пустыня, потом появились такие же, лишенные растительности, горы; они становились все выше, и только, когда Алена и Кэрол пролетели какой-то длинный каньон с высоко поднимавшимися над землей неровными, бугристыми стенами, под ними открылась равнина, покрытая яркой тропической зеленью. Какое-то время, обнявшись, они покружили над ней и, оттолкнувшись, тут же в воздухе поймали друг друга, Алена коснулась рукою щеки Кэрол, тоже протянувшей руку к Алене и прикрывшую той ненадолго глаза; во второй раз они оттолкнулись сильней и почти мгновенно потеряли друг друга из вида.

Алену окружил заоблачный яркий, почему-то совсем не слепивший ее свет, начавший постепенно гасить в ее памяти все только что увиденное, а потом и пережитое когда-то давно. В этом мягком покойном свете, как будто шедшем ото всюду, Алена увидела неподалеку странный темный предмет, когда он приблизился к ней, она распознала в нем перевернутую вверх основанием и издававшую запах дыма матерчатую пирамиду, увлекавшую за собой наверх большую привязанную к ней плетеную корзину. На дне ее лежали двое, один из них был мертвый инкский правитель, другой — раненный воин. Поняв, что боль отпустила его, он высунулся из корзины по пояс, сплюнул изжеванные листья кокки и стал смотреть вниз: проступавшие на темно-красной поверхности мертвой пампы бесчисленные желтовато-белые полосы сходились и расходились, образуя фигуры. Обозрев одну из фигур, он явно различил очертания распластанной по земле гигантской игуаны, пролетев еще, он увидел почти таких же размеров птицу. Об этих гигантских фигурах он знал от деда, прадед которого был из последних насканцев, от него-то дед и проведал про эту исполинскую звездную карту, которую вывели общавшиеся со звездными богами соплеменники прадеда. Инки, на сторону которых перешел его ставший в последствии военноначальником дед, боготворили только одну ближайшую к ним звезду — солнце. И к нему сопровождал его дед последнего усопшего правителя. Разглядев, куда указывал клюв диковинной с длиннющей шеей птицы, воин припомнил, что в день зимнего солнцестояния он указывает точку восхода. Подняв голову на устремившееся к зениту солнце, воин подумал, что, если не набежит много-много враждующих извечно с солнцем облаков, оно хорошо нагреет плоскость обращенного к нему основания пирамиды, и тогда она быстрей понесет его вверх.

Хоть он и не успел выбиться в военноначальники, но ему, храброму воину, повезло: схватившие его воины чинча, совершенно пустоголовые и оттого носящиеся вечно с навешенными на себя трофейными головами, не отрезали ему ни рук, ни ног лишь потому, что он всю ночь жег костер, они совсем не понимали — зачем ему нужно пламя костра, в свете его они глумились над взятыми в плен его соплеменниками и только дивились тому, что пропитанная соком известных лишь ему растений ткань раздувается и колышется от восходящего горячего тока. Только, когда он перерезал веревки, уже едва удерживавшие рвущуюся вверх раздувшуюся пирамиду, чинчи схватились за копья. И одно из них достало его. Но это было неважно. Воин знал, что в отличие от схитрившего деда, вернувшегося оттуда с переломанными ногами и навеки сомкнутым ртом, доставит своего друга-правителя к солнцу. И теперь уже никто ни его божественному другу, ни ему самому не отрежет ни рук ни ног, ни, главное, носа, перед тем как отрезать голову. Внезапно он припомнил, что не сделал еще чего-то очень важного. Развязав лежавший на дне корзины узел, он вынул из него небывалой красоты, покрытый яркими узорами и изображениями сверхъестественных существ плащ. Выделанный древними паракасцами, с ткацким мастерством которых не могли соперничать даже искусные инки, этот плащ был его военным трофеем. На то, чтоб обернуть в него еще не остывшего правителя и усадить его в корзине, у истекавшего кровью воина ушло много сил, однако время от времени он все ж приподнимался и поправлял положение запрокинутой верх божественней головы, чтоб продолжавшие взирать глаза правителя могли лицезреть ярко светившее солнце. Пропаривший над ними, поднявшийся выше обычного, ширококрылый священный кондор прикрыл их ненадолго собственною тенью. И это был знак ему — воину, что он все сделал как нужно. Он победил.