История со стукачом и письмами
Помню его толстые, но быстрые пальцы - спички, десять пальцев, и я могу наблюдать воздушный бой: этажерки, полубочки, но не это главное, главное - я понимаю, что думает командир эскадрильи бомберов, что предпримет и что действительно должен предпринять отвечающий за прикрытие, и как действует противник. Мой дядя горячится, он не просто дает урок тактики воздушного боя десятилетнему пацану, он, как я понимаю сейчас, проигрывает заново те, неизвестные широкому кругу битвы, от которых осталось очень немного участников. Я сижу на корточках с пылающими ушами и ежесекундно задаю вопросы, а дядя отвечает, играет пальцами, сдвигает запястьем кучки спичек - обозначает возможные варианты развития событий. Черные жесткие волосы с проседью, рост метр девяносто, стремителен в движениях и в речи - "бешеный", как говорят соседи. Вообще-то, мы все "бешеные", но дядя по-особому, он из элиты: летчик-истребитель, подполковник, и в то же время старики его помнят здесь молодым парнем, у которого в густых бровях копошилось неимоверное количество вшей.
В 39-м он неожиданно для всех поступил в летную школу и через год уже участвовал в Финской, затем пять лет воевал и после, до середины пятидесятых, служил в Германии - барражировал границу на тех, еще первых трубах, с гарантированным прогаром.
Конечно, он спился, сперва война, потом реактивные - каждую неделю кто-то из товарищей гробился. Единственное, что помогало - спирт стаканами. Да и в первый раз женился неудачно, и сейчас дети маленькие - вот я для него и есть самый лучший собеседник.
- Этот бой, здесь я ничего не мог сделать... Сколько думал потом, ничего... - он замирает и смотрит на ряд спичек, изображающих самолеты.
- Разведка, разведка, сволочи они, а не разведка, увидели пыль на горизонте и доложили - танковая колонна. А кто тогда разбирался... Потом этот бардак назвали - крымская катастрофа. Ну и послали мою эскадрилью СБ без прикрытия... А там пусто и мессеры, ведь всего двое гадов! Экономно так, зайдут в хвост, короткую очередь, а потом по выпрыгнувшим. Ничего, ничего не мог сделать...
Он мнет папиросу, и она у него прыгает в руках...
- Я решил, лучше разбиться, чем этой мрази подставляться как мишень, затянул прыжок и так, для интереса больше, дернул кольцо у самой земли... Очнулся на телеге - оказывается меня подобрали крымчаки, видели бой и решили, что жить достоин - он смеется. Неожиданно, без малейшего перехода бьет по столу кулаком, папироса летит в одну сторону, спички в другую.
- Бляди! Лучше сдали бы в комендатуру, нет, решили героя допереть до родной части!
Он долго и виртуозно матерится (это он у деда научился). Наконец устает и достает новую папиросу.
- Значит привезли, положили меня в казарме - лежу себе на спине, сплевываю кровь и гадаю - подохну или выживу, и тут заходят эти из особого отдела и на пинках гонят на гауптвахту. Кто, что, все понятно - дела мои хуже некуда. Что же ты думал? Оказывается, мой друг допер, что я, татарская морда, татарами спасенная, специально подставил эскадрилью и специально удачно грохнулся.
Дядя молчит и разглядывает папиросу - нужна новая.
- Все мы психи были, я его и не виню...
Он смотрит на меня и вздыхает.
- Мы же с ним в одной летной школе были, друг он был мой, эх!
Новая папироса выколупывается из пачки Казбека.
- Перед выпуском наш комбриг объявил о лыжном походе - весь выпуск идет тридцать километров по пересеченной местности, чтобы значит показать - мы летчики, а не неженки. У того комбрига не то что ремни, яйца скрипели, аккуратист, медаль 20 лет РККА, и мы на него чуть ли не молились... домолились... .... .... ..... Едет он на эмке, а мы за ним, вьюжит немного и вечереет, и он все быстрей, быстрей едет...
Дядя замирает и смотрит поверх меня как будто видит как они идут за машиной
- Потом крутой поворот, он дает по газам, а мы все, как горох, ссыпаемся по склону - там на повороте спуск крутой и, оказывается, он еще полит водой - сплошной лед... А внизу железные колья и просто какие-то штыри понаставлены. Кому повезло, тот проехал, а почти половина ... Мороз, вытаскиваем ребят на руках, у них кишки замерзают, а до части пятнадцать километров, сука...
- А комбриг?
- Комбриг? Он это подстроил и ушел за китайскую границу. Половину выпуска летной школы угробил... Вот мой товарищ и решил, что я того, скрытый враг...
Дядя молчит и глядит на меня.
- На трибунале его не было, хотел я посмотреть ему в глаза, но, оказывается, он только тронул, а там уже все, как часы. Стою, качаюсь, в глазах кровавые круги, а передо мной стол и трое, аккуратисты мать их, как тот комбриг. Все, как положено: графинчик, граненые стаканчики и белая скатерть, но нервничают - канонада с четырех сторон. В другое время мне расстрел был бы и никаких вопросов, мне просто повезло - нужны были активные штыки. Но не все так сразу, тот, что справа, непременно меня хочет к яме, а председатель ищет предлог чтобы в штрафбат. И тут письмо помогло!
Дядя улыбается и наконец закуривает.
- С завода письмо мне пришло - о твоей маме, перевыполняет план и вообще... Помахал председатель письмом перед носом шибздика и послал кровью искупать.
Дядя опасливо смотрит в сторону дома и на всякий случай разгоняет дым (курить ему запретили врачи, а папиросы покупаю и храню я).
- Ты учти, шибздики высоких не любят, высоких любят их бабы. Понял?
Я с готовностью киваю головой, хотя не понимаю, кто такие шибздики, если честно, я не понимаю и половины того, о чем говорит дядя, мне очень хочется, чтобы он снова показал на спичках и пальцах большой воздушный бой.
- Дядя, а вы же истребитель? А СБ - это бомбардировщик?
Дядя от моего вопроса чуть не подскакивает.
- Ах ты! Маленький, но ведь понимаешь! Если бы я с самого начала был истребителем! У меня же шесть сбитых, а я только с начала 43-го на истребитель сел! Был бы Героем, ... ... .... ....
Он крутит расстроенно головой
- Сначала степь эта, потом в пехоте по разным углам, и наконец рапорт мой удовлетворили. Нет, если бы с самого начала... Да плевать!
Дядя успокаивается, смотрит на меня и улыбается.
- Маме твоей я тоже отплатил письмом, это нарочно не придумаешь!
Он видит, что я не понимаю, и торопливо объясняет:
- Ты еще маленький, но запомни, вырастешь поймешь. Значит, был такой закон в военное время - за пять минут опоздания на рабочее место рабочего или рабочую могли судить и сослать на Север. Понимаешь?
Я яростно киваю головой - если не прерывать, то быстрее перейдем к самолетам-спичкам.
- Мама твоя тогда работала на военном заводе и добиралась на завод на трамвае. А залезть на трамвай тогда было очень трудно. Понимаешь, его весь облепляли, лезли на крышу, хватались за что угодно. И однажды маму твою спихнули, вернее ударили ногой в лицо и сбросили... Когда она пришла на работу, прошло уже больше часа, и никого не волновало, что она с вывихнутым плечом и сотрясением мозга. Но тут мое письмо помогло! Парторг вытащил его и тоже стал им махать, как тот председатель трибунала - мне тогда два ордена сразу дали и пришла благодарность семье от командования! Отстоял.
Он пыхтит уже потухшей папиросой и неожиданно тихо говорит:
- Смотрю я, и в нашей семье, и в семье твоего отца - как только голову кто поднимает, распрямляется, по нему будто железной палкой бьют - пригнись, пригнись... Ладно, не понимаешь ты еще, пойдем-ка в дом...
...Через несколько лет он умер в далеком южном городе Фрунзе - пол в их домике был земляной, но жена, оставшаяся с двумя детьми на руках, работала в столовой. То есть, прокормиться они смогли.
ИМПЕРИЯ, КАК ОНА ЕСТЬ И БУДЕТ ЕСТЬ
Длинный звонок в дверь, в двенадцатом часу вечера - это, если мягко сказать, не очень приятно: жена испугана, а младший сын проснулся и плачет.
- Кто это может быть?
- Пьяный, наверное, забрел..
- Не открывай!
Подхожу к двери:
- Хто!
- Отворяй, повестка в военкомат!
Открываю, не откроешь, так долбить начнет, ну а дверь на цепочке, и рядом с дверью у меня топорик, любовно его поглаживаю. На лестничной площадке стоит, вернее, еле стоит молодой парень, рядом с ним другой, с автоматом в руках, и этот укороченный АКМ смотрит мне в лицо.
- Рсспишись..
Беру повестку, да, это повестка, но какая-то странная, поперек лиловый штамп "Воздух!".
- Немедленно явиться... Это, значит, когда?
- С нами поедешь, бери смену белья - пару трусов, гы-гы гы, оба смеются - оба в дупель пьяные. Жена мечется по квартире, от волнения ее лицо пошло пятнами, и младший плачет, заливается..
- Дай попить.
Снимаю дверь с цепочки, впускаю. Они садятся на корточки в прихожей и ждут. Вода, наволочка в перьях - стянута с подушки, туда суется белье, пара вязаных носков, неловко целую жену и старшего сына - он проснулся и испуганно стоит в дверях комнаты... Уходим, насильно закрываю дверь - за ней круглые глаза жены и ее выкрик:
- Позвони!
Во дворе газик, в нем воняет перегаром и бензином, конечно, шофер тоже не в лучшей форме. Какими-то зигзагами мчимся по заледенелой дороге, нарушая все правила ГАИ и наконец лихо подкатываем к военкомату.
...В маленьком коридорчике нас человек тридцать, стоим плотно и молча, а о чем говорить, все и так понятно. Единственное, на что можно надеяться, так это на мочу в голове большого начальства. ...Мать! Где-то через час нас разводят по темным комнатушкам и сажают на стулья. Мне везет, я усаживаюсь, а те, кому не хватило, подпирают стенки. Начинаем тихонько переговариваться, все примерно, как у меня, но многие утверждают, что по радио все было спокойно. Конечно, это ничего не значит, но тут я замечаю, что мои сотоварищи все восточно-монгольской породы. Эге! Мое замечание, произнесенное вслух, никого не радует, очень даже наоборот - явственно светит Афган. Кемарим, кто как может.
... Утром, еще нет и шести, подгоняется раздолбанный автобус, и нас долго везут до какой-то школы, там медкомиссия. Медики, продолжая традицию всех встреченных сегодня должностных лиц, пьяные в жопу, и профанируют мигом - никто из нас и не думает ссылаться на болезни. Опять автобус, опять комнатушки, опять два часа ожидания. Заходит майор-пузан.
- Встать! Полчаса чтобы поесть, оправиться, и смотрите у меня, ни ногой куда!
Поесть, какое там поесть! В институт, к ректору и срочно оформляю справку о последнем годе аспирантуры.
.. Дверь третьего отдела, за ней мат-перемат и один за другим выскакивают распаренные, злые мужики и идут курить. Моя очередь.
- Здравствуйте! - голосом Швейка, ясно и прочувственно.
- Садитесь.
Сажусь и молчу. За столом сидит удивительно чистенький капитан и что-то строчит, не поднимая на меня глаз. Молчу я, молчит и он. Наконец он отрывается от бумаг и, улыбаясь, спрашивает.
- Вы наверное поняли, что являетесь кандидатом на призыв?
Улыбаясь в ответ, отвечаю:
-Да, конечно.
Он опять начинает карябать бумажонку и не смотрит. Молчит гад, молчу и я. Неожиданно:
- Уточняю, вас пошлют в Афганистан, в ограниченный контингент советских войск.
Он ласково смотрит на меня и ждет реакции, будет тебе вазомоторика идиота, идиот, будет..
- Как каждый советский человек, я готов выполнить свой воинский долг, и в том числе интернациональный!
Ох, не любит он меня, посерьезнел, но мне уже видно, что не пишет он, а выводит каракули.
- Имеете ли вы по сказанному замечания и дополнения?
- Замечаний и дополнений не имею, имею только вот!
Бережно кладу и разглаживаю перед капитаном свою справку. Он внимательно ее читает, изучает со всех сторон и, отложив, снова пишет. Проходит минута, другая...
- Вы свободны!
- На сколько?
- Вы свободны и можете не приходить вообще.
Хрен тебе, а не досвиданька! Выпадаю из мерзкого вместилища, добираюсь до магазина - водку! Зубами деру пробку и, как обычную воду, выпиваю бутылку за два приема. Без закуси, голодный, но остаюсь совершенно трезвым.
...Через год меня все-таки мягко прихватили, и мне пришлось поработать в этом военкомате два месяца - как удовлетворительно грамотный, раздавал старикам ордена и медали 1985-го года. Много на что я там насмотрелся, но одно запомнилось навсегда:
...курю рядом с крыльцом, в сторонке от офицеров (мы как партизаны были совершенно неполноценны), а в соседнем доме похороны, и хоронят запаянный гроб. Смотрим, молчим, вроде бы все прилично. Но спускается ихняя баба в три обхвата и начинает орать на весь двор:
- Что вы тут выставились, что там интересного, подох и подох, кто спрашиваю, заказ будет брать? Это вам не Москва, мигом раздам всякой шелупони!
...И офицерики, рысью, сытым стадом, побежали на второй этаж.
ЛЕММИНГИНГ
----Необычная история
Лето, жара 40 градусов. Война мэра и губернатора привела к остановке транспорта - из девятисот автобусов на линии всего две сотни. Возвращаюсь домой в набитом троллейбусе. Мокрые лица и вжатые в мой бок груди женщины вызывают воспоминания о размороженном морге. Троллейбус натужно пытается взобраться на мост и... ломается! Тихий, бессильный мат...
Через мост! Там есть вероятность сесть на что-нибудь, и там пляж - можно искупаться. Все рвутся вперед, наперегонки. Иду в ритме, но двое молодых парней все-таки меня обгоняют. Бритоголовые, в майках, их накачанные плечи блестят и работают при ходьбе в отмашке, медленно-медленно удаляются от меня.
Где-то на середине моста один из них неожиданно и сильно бьет другого в лицо. Тот, которого ударили, падает, а первый замирает, раскинув руки, затем одним движением вымахивает на перила. Он стоит на колеблющейся полосе, она ходит волной под его подошвами, выбивая пыль. Мне, стоящему в двадцати метрах, видно и его лицо, оно отрешенное, серое. Заваливаясь затылком, он падает, сначала медленно, потом кувыркаясь, и достигает воды в пятидесяти метрах внизу, как сломанный нож. Подбегаю к его товарищу, и мы вместе смотрим вниз. Никого...
Пока все раскручивается своим чередом, мне успевают рассказать о самоубийце все, а в общем-то ничего интересного: восточная муть и Кастанеда.
----Обычная история
Некто Осинкин обнаружил, что у него не бьется сердце (псих!).
Взвинченный своим открытием он неосторожно поделился новостью со своей женой. Выслушав все, что она о нем думает, он пошел к врачу.
Врач, женщина средних лет, испугалась и послала Осинкина сдавать анализы на диспансеризацию.
На работе, ненужная контора в насыпном бараке, над ним посмеялись.
Жена с ребенком уехала к матери.
Его попыталась трахнуть секретарша начальника, т.к. хотела попробовать зомби, но член у Осинкина не встал.
Дома он снял люстру, аккуратно ее протер и положил на стол. Повесился на бельевой веревке, для надежности скрученной вдвое.
Его нашли через месяц.
----Личная история.
Как-то раз я вернулся домой и достал рюмочки по 50 граммов. Налил в одну из них неразбавленный уксус, в остальные разлил коньяк. Шесть рюмок. Выключил свет и минут пять переставлял в темноте рюмки, вспотел, стали дрожать руки. Схватил одну из рюмок и залпом проглотил. Повторить не смог.
Зачем я это сделал ?????
----Любовная история
Некто А пригласил друзей на свой день рожденья. Он пригласил также и Б, который незадолго до этого увел у него девушку В. Б явился, так как А везде, где только мог, горячо орал, что эта потеря его не трогает и не повлияет на его вечную дружбу с Б. После того, как все изрядно приняли, А начал с подробностями излагать сцену дефлорации В, описывая ее поведение, стати и степень оволосения. А и Б подрались, но не сильно, их разняли и Б выбросили из квартиры. Когда Б выходил из дома, А выпрыгнул из окна двенадцатого этажа и постарался попасть собой в Б. Ему это не удалось.
Через год Б бросил В.
----Конец истории
Говорят, что впервые это случилось на круизном теплоходе, тогда уцелело человек десять. Потом начались случаи в супермаркетах- почему-то всегда ровно три четверти сходило с ума, рвало жилы у себя и у окружающих. Погиб Нью-Йорк, Токио, вымерли города и, наконец, обезлюдели села. Сейчас мы живем по отдельности, в лесах, встречаясь лишь на случках.
ВАГОННАЯ ИСТОРИЯ
В вагоне очень жарко, несмотря на утро. Мы уже стоим полчаса и как становится все очевидней, стоять нам предстоит еще долго. Всего пять минут до вокзала,- остается лишь переехать мост через Обь, и вот, как на зло, жди час или два. Что делать, чем занять себя? Я еще и голодный, вечером, перед поездом, не успел перехватить, а утром выпил стакан теплой воды, и сейчас этот слабый символ кипятка гоняется за кем-то у меня в кишках.
Мой тупой взгляд пробегает по соседним купе,- я сижу на боковушке,капризно плачет ребенок, старик, ему вроде не очень хорошо, два похмельных дембеля на излете денег,- все у меня стреляют курево, и женщина, она сидит через купе, обмахиваясь каким-то красочным журналом, - старается выглядеть. Приличная такая женщина, чувствуется интеллигентность и достоинство. Загадываю про себя, что это незамужняя учительница русского языка и литературы. За неимением лучшего занятия впиваюсь в нее глазами и начинаю исключительно плотоядно осматривать ее с головы до ног.
Юбка макси, может она скрывает кривые или волосатые ноги, выпирающая кофточка, и чуть видны
сходящиеся груди, очень нежное лицо, ей примерно лет тридцать, не меньше. Она тоже смотрит на меня, но не проявляет никакого возмущения. Я демонстративно и придирчиво повторяю обход и упираюсь прямо в ее глаза. Она спокойно и очень умиротворенно встречает мой взгляд. Так мы и сидим некоторое время, играя в гляделки.Тут или от напряжения, или от пота я моргаю глазом и одновременно дергаю головой. Получется, что я как-бы приглашаю ее пройти в тамбур, находящийся за моей спиной. От этой мысли я улыбаюсь, она улыбается в ответ, встает и величаво идет мимо меня, в тамбур! Меня окатывает запахом духов и запахом женского, возможно это мне только кажется?Деваться некуда, да я и не хочу никуда деваться, вскакиваю и почти бегу за ней. В тамбуре, без лишних слов я хватаю ее и начинаю бешено целовать и мять. Какое у нее мягкое и податливое тело! Под моими руками переливаются ее груди под ажурным бюсгалтером, бедра готовы раскрыться, я это понимаю без слов. Почти сходя с ума, я делаю попытку раздеть ее прямо в тамбуре, но она неожиданно дает мне твердый отпор
- Не здесь, найди место, нет!
Иду в соседний вагон, он опять плацкартный, за ним, наконец, купированный. Подхожу к проводнице, она разбирает белье сданное пассажирами. Останавливаюсь около и от возбуждения не могу произнести ни слова.
- Чего тебе?
- Мне нужно купе
- Какое тебе купе, сейчас конечная будет.
- Я бабу туда..
- Пошел ты!
Проводница, пожилая женщина, возмущена, но когда я достаю 10 рублей, она меняет тон
- Иди во второе, чтоб после остановки не больше десяти минут, смотрите там, не запачкайте мне ничего!
Это она кричит мне в спину, я почти бегу обратно мимо высовывающихся на крик голов пассажиров. Дама, да она настоящая дама, а не баба, стоит в тамбуре с двумя сумками, на ходу я бросаю ей
- Пройдите через вагон, купе номер два, я за вещами, мигом.
Хватаю свой рюкзак с геологическими образцами и качаясь от тяжести иду. Она уже в следующем вагоне, идет как-то по особому выставив зад, он представляется мне сейчас единственным ориентиром в мире и я не сразу замечаю, что мы уже пришли. Рву дверь, грубо заталкиваю ее в купе, бросаю рюкзак. Ее решительность куда-то пропадает, она так и стоит с сумками в руках. Кажется, что она совсем не представляет, что ей делать дальше. Бросаю на нижнее место пару одеял валю ее на них, она, лежа, все также не выпускает сумки, приходится прямо отдирать ее руки.
- Ты что? У нас времени нет совсем!
Она молчит, только становится чуть более бледной и совсем испуганной. Мне некогда разбираться в тонкостях, одним движением задираю ей юбку, сдергиваю белые со цветочком трусы, нет, ноги в порядке, не волосатые и не кривые, приятно полные, поднимаю эти ноги вверх, они прямо стальные от напряжения, какие-то стрелы портовых кранов, а не ноги. Бросаюсь между, очень мокро, но хода нет. Мать моя, она девушка!!! Только тут, в конечной позициии, я начинаю понимать, в какой переплет я попал - оказывается я выбран, как инструмент для дефлорации. Размышления о ее мотивах, все это потом, сейчас главное производственный процесс. Девушки у меня были- с первой я промучился два дня, с перерывами на обед, вторую оприходовал за два часа, но работал так, как не приходилось работать с ломом на шурфах. Что же делать, у меня от силы минут двадцать, а у нее там может быть уже железобетон от времени...
Верчусь на ней, как шляпка шурупа, расшатываю, приспосабливаюсь, давлю. Она лежит уцепившись за край своей юбки у горла и смотрит на меня с каким-то уважением, даже с почтением.
- Ты так на своего гинеколога смотришь, он у вас мужик, да?
- Да...
- Как тебя зовут?
- Ольга Леонидовна, Ольга, то есть...
- А меня, кстати, Леонидом.
...
- Сколько тебе лет, девушка?
- Тридцать, тридцать два..
Так ерзая и ведя светский разговор, постепенно прихожу в отчаяние, тридцать лет девичества - там, наверное, печная заслонка, а не плева! Но тут мне на помощь приходит родное МПС, поезд сильно дергает и я медленно проваливаюсь в сладостнейшую глубину.
-Уйди, уйди, уйди, уйди...
Меня часто барабанят по спине, очень острые кулачки, но даже если мне бы каким-то образом пришла в голову невозможная мысль куда-то "уйти", то я этого сделать никак не могу. Ее ноги, только что торчавшие в разные стороны максимально разведенным стальным циркулем, схлопываются, где-то в районе моего крестца: и удар, и захват опять стальные. Долгие годы спортивных успехов, не иначе.
Я радостно смеюсь и целую ее, она неумело пытается ответить, но ее сильно отвлекают мои движения. Наконец, ее рот открывается, а глаза становятся полуприкрытыми. Мы набираем ход вместе с поездом.
Перрон, люди в коридоре уже шумно выходят, а я все не могу остановиться. Все, все, хватит- вцепившись зубами в край ее юбки я проглатываю стон и вскакиваю. Она лежит не понимая, что все уже позади и мне приятно глядеть на нее. У нее своя судьба, жизнь, работа, интересы, это взрослый человек, личность. Каково же ей лечь под совершенно незнакомого, скажем прямо, кобеля, и осознавать сейчас, что ее обработали грубо и споро как животное на случке. Я испытываю глубочайшее наслаждение, сравнимое с оргазмом- от полной и безоговорочной власти над ней и от ее наивного доверия.
Она встает, все так же держа край юбки у горла, ее низ и живот полностью открыты- крови многовато, но к счастью разрыва не было, я нежно обтираю ее ноги и промежность найденным в купе полотенцем и сую его ей между ног. Она переступает ногами, когда я надеваю на нее трусы и наконец очнувшись отпускает свою юбку, не зная куда девать глаза и руки. Ее прическа-башенка съехала на бок, платье в пыли, она стоит дура-дурой, но очень мила. Мы молчим, я улыбаюсь ей, как можно ласковей, а потом и она начинает несмело улыбаться мне в ответ.
-Приведите себя в порядок
Она покорно кивает и начинает обычный женский туалет перед зеркалом. Вдруг прямо перед ней дверь начинает ходить ходуном от ударов.
- Выходь! Поеблись и будя! Если вы там чего испачкали!
Моя женщина страшно краснеет и пытается вырвать полотенце из-под себя, но я останавливаю ее.
- Молчи, старая дура, трешку добавлю.
Крики за дверью переходят в ворчанье. Мы быстро собираемся и выходим, сую по дороге трешку и
выслушиваю что-то о " блядях, притворяющихся приличными". Ольга идет опустив голову, ее шатает. На перроне я беру ее твердо под руку и с рюкзаком, в нем сорок киллограммов, с ее сумкой в одной руке, и с ней самой в другой, ловлю такси, везу ее.В дороге мы узнаем немного друг о друге, она чуть оживает и когда мы пешком приближаемся к ее дому, я уже знаю, что она завуч, что как я и загадывал- учитель русского языка и литературы, что ее жизнь не удалась, что ей очень хочется ребенка и что она приметила меня по тому, как я читал Пиндара в поезде. Я, в свою очередь, рассказываю, что приехал в Академ, договариваться насчет защиты, что я мнс, и что вообще жизнь тяжела.
Она вроде и не слышит, идет рядом со мной, навьюченным как верблюд, и доверчиво смотрит, неосознанно трогая, то за руку, то просто неловко касаясь пальцами тела. Груз позволяет мне не глядеть ей в глаза. Мне все это начинает сильно не нравиться.
Перед самым домом она останавливается
- Подожди несколько секунд, там бабушка.
Цокая каблучками, уже веселая, она мчится наверх. Пора решаться, сделать и оставить ребенка на воспитание учительнице и ее бабушке, ей на пять лет больше чем мне, нет, это не дело...
Убегаю, стараясь держаться вблизи стены дома и ныряю в заросли кустарника.
Вечером.
Возвращаясь после работы, он встретил ее на конечной остановке 22, она все-таки слушала его и с самого утра стояла там, на что-то надеясь. Они поехали к ней.
Через 14 лет.
Перед ним фотография- женщина и ребенок. Он видел их всего четыре раза до отъезда из России, после, помогал чем мог: марки, доллары, франки и опять доллары. Последнее письмо вернулось с пометкой "адресат выбыл". Куда они могли выбыть из хрущобы, восьмидесятилетняя старуха, эта женщина и его сын?...
ЛЕОНА ДЕ ЛА
Ее звали Леона Де Ла ..., не помню, странно, но я никогда не мог ни запомнить, ни проговорить ее фамилию полностью- Матиа, Марта, Ната?
...В первый раз я услышал эту фамилию, когда вывесили списки зачисленных в универ. Дело было уже ночью и мы, толпа абитуры, окружили стену, горели факелы, а один, зажатый у самой стенки, громко орал фамилии зачисленных. Каждая фамилия сопровождалась ревом и криками ура, но когда, он тонко прочувствовав момент, торжественно произнес "Леона Де Ла..." мы все чуть не сошли с ума, впереди была новая жизнь, такая же интересная и необычная как эта фамилия!
...Как их семья выжила в России? Ведь подобные фамилии в тридцатые и сороковые годы были как ордер на арест или, иначе, как нашитая звезда в третьем рейхе: для любого, самого ленивого, гэпэушника оформление не составляло труда- старших к расстрелу, младших в лагерь, была такая формула - до особого распоряжения.
Потом-то я узнал, что им просто повезло со сроками. Некий граф-коммунист-испанец посидел после падения Республики во французском концлагере, затем оттуда убежал и прибыл в Россию уже в 40-м году, когда основная масса арестов была уже произведена и наблюдалось некоторое послабление. Он метеором женился на девице с фамилией Пызыренкова, сделал ей сына и сгинул со своими ромбами под Белостоком, в 41. Жена его, дурой не была и сын графа долго носил мамину фамилию, не упоминая отца с фамилией Де Ла.., к тому же без вести пропавшего.
... До третьего курса я не обращал на нее никакого внимания, не то чтобы я ее не приметил, ее трудно было не приметить, но жили мы в разных общагах, она была "приматом", я был "чистым". То есть на лекциях мы не пересекались, кроме как на кэпэсэсэ, а кпэсэсэ для меня был чисто теоретический курс: я не только не ходил на эти лекции, но, наверное, можно пересчитать на пальцах одной руки, сколько раз я вообще открывал знаменитый серый кирпич, открывал, читал про Минск и впадал в жуткую депрессию.
...Жизнь была прекрасна и никакой необходимости напрягаться с чужой общагой я не чувствовал. Все было под рукой, девушки не составляли проблемы. Ну какие могли быть проблемы? Например, как-то я поспорил с товарищем, что в течении месяца у меня будут четыре девушки причем одновременно, приз- ящик сухого вина на новый год. Единственно, что помню об этих девушках - это очень утомительно, и дело не в физических упражнениях, главное время, и надо всегда точно помнить что, кому и когда сказал.
...Я влюбился в Леону на третьем курсе. Вышел как-то из темного перехода на свет, увидел ее и все. Она с кем-то разговаривала, волнуясь немного заикалась, ее голос, глаза, волосы, создавали непередаваемое ощущение беззащитной открытости и она была милая, до невозможной для меня степени- я задыхался глядя на нее.
Дело не в красоте, красивых много, но здесь..., что говорить-то?
Для меня начались самые настоящие мучения, я, который мог бы, спокойно помыться в разбегающейся женской бане, терял при ней дар речи, меня страшно тянуло к ней, только бы увидеть, и какие уж там дальнейшие планы! Очень стыдясь, выслеживал, старался попасться лишний раз на глаза, начал даже ходить на лекции кэпэсэсэ.
Конечно, я сблизился с ней, как должно, то есть как идиот принес билеты в театр и страшно краснея косноязычно пригласил ее. Мы начали встречаться и каждое утро просыпаясь я, еще не открывая глаз, радовался, сегодня я ее опять увижу!
...Первый раз у нас случилось неожиданно, мы разбирались с тензорами, и когда я собрался
выскочить-перекурить она ласково взяла меня за руку-Не уходи..
Или это было сказано особым голосом, или мне показалось, но когда наши глаза встретились она заплакала и слезы ее как капельки дождя часто-часто начали падать на тетрадку...
...Я никогда не встречал такой женщины, обычно, когда мы начинали она была сама скромность, но потом, потом она просто орала в полный голос и била ногами куда ни попадя, по мне, по стенке, а нам стучали в ответ. Никакие увещевания не помогали, она просто отключалась, а когда все было кончено она долго лежала уткнувшись носом мне подмышку, ей было очень стыдно (но ее соседки по блоку смеялись именно надо мной).
...Я начал копить на свадьбу, железка, шабашки на два-три дня, и раз, вернувшись из района, я не застал Леону дома. Наступил вечер, ночь, ее все не было, я курил и курил в холле.
Дверь в блоке хлопнула и вышла одна из ее подруг.
-Ты ее не жди, она в улетела в Москву, они семьей уезжают из Союза.
Меня будто выключили: под ярким электрическим светом, лицо девушки предстало мне как белый круг с разрезом, этот разрез омерзительно шевелился как червяк, я ничего не слышал.
-Она..., письмо, на словах?
-Ничего.
...Я так ничего и не узнал, бегал по Москве, Бийску, Новосибу, но кто тогда давал справки?
...Мне все мои воспоминания представляются набором слайдов, запомнившиеся картинки плюс ощущения, от нее осталось немного, всего лишь одна картинка - мы идем по красному осеннему лесу и молчим, а на душе покойно.