* * *
Чужая любовь мне мешает спать.
Учить английский. Листать словарь.
Она приходит как будто тать,
С губами, крашеными в киноварь.
Сливает в чашку клубничный сок.
Вдувает розовую пыльцу.
И, комаром оседлав висок,
Твердит, что красное мне к лицу.
Да, это заговор вишен цвет,
Плодово-ягодное вино,
Морские ракушки, и рассвет,
Малины мякоть - все заодно!
И остается разжечь камин,
Пойти на море, смотреть туда,
В невыносимый небес кармин,
Меня пропитывающий как вода.
***
невинны, как дети невинны,
мы жертвуем лишь пуповиной
из чрева к свободе стремясь.
и прячем живот как улику -
свернувшись в тугую улитку -
скрывая порочную связь.
бескрылые, злые уроды -
мы ищем в любви кислорода:
не сдохнуть бы, раз не летать...
и каплю глотая за каплей,
кричим как болотные цапли,
которым халифом не стать.
друг в друга ночами врастая,
боимся создать даже стаю,
отметку свободы храня...
и с нами ничто не случится.
и стоит на миг отлучиться -
ты даже не вспомнишь меня.
Семена
еще не обреченное, - прости!
еще не обретенное, - помилуй ...
нам некому уже молиться, милый.
на весла навалиться и грести
и плыть и плыть не зная берегов
не строя дома, не сажая сада.
но чувствовать как чертова рассада
внутри тебя стремится из оков,
и требует земли, а не воды.
и мы страшимся нежного побега,
прикидывая шансы для побега
по мере приближения беды
и кромки суши с россыпью камней
и полосой синеющего леса,
в уже необратимости процесса.
прости меня... прости. иди ко мне.
так надо ли отыскивать изъян?
иди ко мне. мы превратимся в тени
из наших тел пророщенных растений
из горьких перламутровых семян.
Бабочка Моль
Сквозняком протянули, простились,
Смяли в шарик фольги ля-бемоль.
У кого Вы теперь загостились,
Изощренная бабочка моль?
Стерва пошлая в беличей шубке,
Крепдышиновая стрекоза,
Ты так трогательно дула губки,
Так серьезно смотрела в глаза...
Невозможная дурочка... Детка...
Ты хотела любви, а не слов.
Но могли быть и птичка и клетка,
И манок, и любой птицелов -
Пожелай, я сыграл бы на выбор,
Даже самую страшную роль!
Если только бы ты... Если Вы бы...
Изощренная бабочка моль.
* * * С.Городенскому
я могла бы, наверное, быть той высокой травой -
той зеленой водой, и листвой над твоей головой
лепестком иван-чая с алмазной росой на весу
что хранит тебя здесь, в этом дремлющем тихом лесу
я могла бы, наверное, стать продолженьем строки
отраженьем твоим в амальгаме недвижной реки
или ветром, качнувшим деревья дыханию в такт
просто нежность
пустяк
просто так
просто так
просто так...
Утро
Между рамами снег. Это значит зима добралась
через щели окна до тебя, и подкинула ноты
на невымытый с вечера пластик хромого стола,
чтобы было что выжать из пасти, помимо зевоты.
Душишь тюбик колгейта, пока он не выдавит "а",
и не высунет мятный язык под воздействием спазма.
И случайная мысль: ты когда-нибудь так же... Когда?
Отряхнув, словно перхоть с плеча, наважденье маразма,
ловишь волны FM, или что-там-еще, - все равно;
околевший будильник спешит как полярник из рейда;
лижет газ восемнадцатью ртами кофейника дно,
и вода закипает согласно теории Фрейда.
Сливки в кофе добавишь. Глоток. И в душе нету зла
к тем местам, где тебя разлюбили на выцветшем фото...
Между рамами снег служит для сохраненья тепла.
И за глотку тебя эта злая зима не взяла,
И ты можешь спокойно ее переждать до субботы.
* * *
Далась тебе моя свобода...
Иконописные уроды
Таращатся из рам.
И троеперстие пугливо.
И у Христа глаза как сливы.
И душен храм.
И только тот, на колокольне,
Все знает: как мне будет больно,
И как легко...
И сливы портятся на блюде,
Свернулись эмбрионы, люди
И молоко...
А я - лечу над этой бездной,
Над этой скукой бесполезной,
Над мутью дня,
Больна, свободна и убога,
И дела нет до бога. Богу -
Нет до меня.
И даже он, на колокольне,
Не знает как мне будет больно
В тот самый миг,
Когда летать всю ночь устану,
Но вновь ногами не достану
Я до земли...
* * *
Она лепит котлеты,
липнет к ладоням фарш.
Ты заходишь на кухню,
садишься за шаткий стол.
Контрабасы и трубы
играют походный марш.
Ты устал от вражды
за десяток лет как за сто.
В бесконечной осаде,
Молчаливой войне миров...
Белый флаг полотенца
испачкан с краев и рван,
И вы оба давно забыли,
как пахнет кровь,
та что бьет, и бьет,
и бьет в виска барабан!
Как стучит ненасытная,
Как она хочет побед...
А ты слышишь дробь,
но нет силы руки поднять...
И, не глядя в глаза,
Вы съедаете свой обед,
разделенные как стеной
серединой дня,
вашим высшим качеством,
вашим количеством битв,
прошлым - тайным и явным,
предъявленным по счетам,
и уходите на войну
за участок любви,
уцелевший в области сердца
или где-то там...
Маленький герой
Герой в календаре назначен на второе,
Но первого числа принцесса умерла.
Ни чепчиков, ни роз, ни оды в честь героя,
Ни дырок наградных под острием сверла.
Ни замок осадить, ни заключить союза,
Ни в плен не захватить, ни выкопать могил...
Другим убит дракон, повержена медуза,
И на десяток верст ни бабы ни яги.
Перо изъела моль. Экскалибур тупится
В преддверии побед, грядущих катастроф.
Ни мутабор сказать. Ни выпить из копытца.
И пахнет лишь едой от полевых костров.
Шиповник во дворе уже разросся втрое...
Но, боже мой, зачем я слышу голоса!?
На первое был борщ. Цыпленок на второе.
Я маленький герой.
Мне некого спасать.
Ржавый ангел
Над нелюдимой стороной,
Над нелюбимою державой,
Летел испорченный и ржавый
Железный ангел заводной.
Тянул к начищенной трубе
Латунной трубочкою губы,
И звуки осыпались в трубы,
И были воздуха грубей.
Меланхолично падал снег,
Дома каминами гудели,
Свивалась нитка из кудели,
Тянулось время в полусне...
Никто на низкий небосвод
Не посмотрел, не помолился,
И ржавый ангел в снег свалился,
Когда окончился завод.
Мертвый сезонЕлизавете Михайличенко
Пасмурно. Мертвый сезон сидит у моря в полосатом шезлонге.
С поднятым воротником пальто с грубым колючим ворсом.
Ветер стрижет с берега пену желтую, как шерсть на болонке.
Шесть часов вечера. Ужин в пансионате. Клюквенным морсом
Запивая ванильную булку, сосед по столику жалуется на боли
В суставах и пояснице, бессонницу и дожди - в феврале-то...
Дамы в вязаных кофтах обсуждают что лучше спасает от моли -
Апельсинные корки или сушеная пижма, собранная по лету.
Утром оденутся, спустятся к завтраку. После пойдут смотреть
Чаек на взморье. И какая то девочка, беззаботно махнув веткой
В сторону человека в шезлонге, спросит: "Это и есть - смерть?"
И они ответят:"Нет,это просто мертвый сезон.Такой сезон, детка..."
