Павел Андреев. Рассказы

Солнце палило почти в макушку. Беготня за неуловимым противником по виноградникам изматывала нещадно. Группы мальчиков с автоматами по 6-8 человек, выполняя приказы-корректировки групп управления, метались, пытаясь выдержать дистанцию друг между другом и график выхода в контрольные точки. Тех стратегов, что рисовали стрелки на картах, по понятным причинам не было рядом с нами и они не смогли разделить нашего энтузиазма, вызванного очередной вводной.

Пленный сидел в тени дувала на корточках. Он был похож на ручную обезьянку, брошенную своим хозяином. Попав в руки незнакомых людей, он послушно сидел и ждал своей участи - придет хозяин и все рассудит. Он прожил свою жизнь в Азии, где жалость всегда считалась признаком слабости. Не имея в своей жизни ничего, что бы принадлежало ему лично, он и жизнь свою считал собственность своего хозяина

Неподалеку, уткнувшись своим хоботом в мутный поток широкого арыка, стоял наш танк, подорванный этим тщедушным худым человеком с мотыгой. Его взяли сразу после взрыва, он прятался в винограднике, в который вели провода от мощного фугаса, заложенного под настил маленького узкого мостика через арык. Если бы не война и серьезность случившегося, можно было подумать, что афганец хотел подобным образом избавить от ужасных мучений тело обычного мостика, каким-то чудом выдерживающее жуткое давление многотонной стальной махины танка.

Танкисты шустро сновали вокруг изувеченной машины, похожей на слона, припавшего на одно колено. Они понимали, что подрыв выбивает батальон из привычного ритма работы. Натужно гудели БТРы, пытаясь помочь вытащить танк, оказавшийся в ловушке. Медленно, степенно, скрывая силу течения, нес свои мутно-желтые воды арык. Эфир был наполнен командами и обрывками фраз из рапортов и приказов. Батальон пытался не расползтись по зеленке, сохранить порядок в кажущемся хаосе движения разрозненных групп. Обычное состояние на проческе, когда кто-то попадает между полупопий аллаха. Обычное "бежим-лежим."

Наша группа из восьми человек вылетела к мосту как раз к моменту "раздачи слонов". Покрытые пылью, в хрустящих от пота ХэБэ, обвешанные лифчиками, лентами от ПК и "мухами", выдрессированные дембелем - старшим сержантом Мишей Шикуновым - мы, возглавляемые дагестанцем Алибеком, выполняющим роль дозорного и минной собаки одновременно, представляли колоритную картинку должников-интернационалистов.

Наше появление было явно заметно среди царившей деловой суеты бронегруппы.

Держась в рамках неписанных законов, мы не стали изображать поход к водопою в период засухи, а чинно продемонстрировали, как можно с толком использовать себе на пользу подобные минуты отдыха. Быстро построились, посчитались, "в затылочек" отбежали без лишнего шума в тень уже подмеченного заранее дувала, соблюдая дистанцию прямого оклика, уважая голосовые связки командира. Мгновенно легли, уже по заранее утвержденному порядку определили очередность походов парами к арыку. Чтобы не придавать видимость праздности нашему присутствию, молодые остались стоять, изображая своими телами строй из шести человек, пока сержанты, я и Миша, бодро засеменили с докладом в сторону комбата, стоящего в окружении других офицеров.

Выслушав степенный, без подробностей и эмоций доклад старшего группы, комбат, повернувшись спиной к нам обоим, сказал Мише просто и обыденно: "Прочешешь, сынок, правый фланг до рубежа сушилки –это в трехстах метрах от нас дальше по арыку, там закрепишься и жди продолжения. Там и отдохнешь. Ваша рота идет дальше. Вы остаетесь с бронегруппой. Все, вперед, сынок !"

Второго "индейца" нашел Алибек. Когда мы его увидели, он уже потерял интерес к происходящему и покорно взирал на остальных семерых русских, что окружили его и с нескрываемым интересом мысленно примеряли его шикарные кроссовки, веря заверениям Алибека, что денег у духа не оказалось. Видимо, ссадина с левой стороны челюсти бедолаги была результатом его разговора с Алибеком на тему "шкурных вопросов". Кроме каких-то бумажек у него не оказалось ничего. Даже часов. Хотя, какие часы после Алибека?

Наш "толмач" Эргашев вынес приговор нашей находке – дух, причем не самый последний, судя по одежде и обуви. Пленный лопотал что-то про виноград, хозяина виноградника, сбежавшего в Пакистан и про машину, которая должна была приехать за урожаем винограда по сломанному нами мосту... А вот про мост он пусть комбату расскажет, решили мы.

Комбат пришел в сопровождении связиста и пленного худого дехканина с мотыгой, пойманного ранее ребятами из бронегруппы. Наш дух стоял с гордо поднятой головой, на его ногах уже красовались солдатские ботинки без шнурков, явно не соответствуя его расписной роскошной жилетке с оторванным зачем-то карманом. Мы уже знали , что раненный при взрыве танкист скончался в вертолете. Мы так же знали, что он был родом из Волгограда, а это было одно из крупных землячеств в бригаде. Комбат тоже был родом из Волгограда, что, очевидно, шансов духам не прибавляло.

Комбат постоял несколько секунд напротив нашего духа. Послушал его лепет, затем, повернувшись в мою сторону, кивнул мне головой в сторону сушилки. Я развернул бедолагу и подтолкнул для скорости. Я первым вошел в сушилку, за мной зашел дух, за ним комбат. В сушилке было темно и сухо. Темнота создавала иллюзию прохлады. Из стен сушилки торчали палки с навешанными на них виноградными кистями, обильно присыпанными мелкой белой пылью. Каждое мое движение поднимало целый рой этих мельчайших частиц и создавало чудную картину их движения в воздухе в свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь дырки в стенах сушилки. Комбат остановился, я хорошо видел его. Дух был между нами и стоял лицом к комбату.

"Душман?", - без обиняков спросил комбат афганца. "Нист, дуст", - афганец сделал удивленное лицо, голова его задергалась в ритм выговариваемых им со скоростью пулемета слов. "Подойди-ка, сынок", - подозвал меня комбат, и я , стараясь поднять как можно меньше пыли, протиснувшись между жердями с виноградом и афганцем, пошел к нему. "Посмотри за дверью, чтоб не мешали", - сказал комбат. Я оказался за его спиной.

Афганец что-то лопотал, комбат слушал его рассеянно, зачем-то глядя по сторонам. "Значит, много наших ребят положил," - подвел он итог разговору. Афганец видимо понял перемену, уловив настроение комбата по интонации сказанного им. Он хотел что-то сказать в ответ, для убедительности протянул руки к комбату и тут же получил от него жесткий удар "шито" под ребра. Несказанные слова застряли в его горле, задыхаясь, он схватился за живот и согнулся пополам, продолжая хватать воздух ртом."

Сынок, дай-ка нож", - комбат протянул руку, повернувшись ко мне. Тут я хочу объяснить, что нож я носил в РД , в специально пришитом кармане на клапане, что позволяло его доставать ,если тянуть строго вверх из-за головы - без ножен, и, если тянуть вправо-вверх - с ножнами. Вот и весь фокус.

Я, не успев понять,что происходит, достал по команде нож в ножнах. Это было моей ошибкой. Комбат, приняв нож из моих рук, с разворота ударил им духа по шее. Дух захрипел и опрокинулся от удара, подняв тучу пыли. Комбат, со словами: "Что ж ты меня позоришь, череп!" швырнул мне, оголив нож, ножны. Ножны попали прямо мне в лицо, ослепив на миг. Когда вспышка в глазах и искры от нее прошли, я увидел, как комбат, оседлав тело духа, опрокинутое на спину, раз за разом вгоняет в него нож со словами: "Где ж у него сердце-то?"

Пыль, что кружилась в этом бешеном танце смерти в свете солнечных лучей, рожденном движением двух тел, придавала картине какую-то нереальность. Когда комбат поднялся, я продолжал стоять, завороженный этим солнечным потоком пыли...

Я так и запомнил этого духа. Косые лучи солнца сквозь дыры в стене пронзают темноту сушилки. Гроздья винограда, собранные чьими-то заботливыми руками, несмотря на войну и разруху. Подбитый танк. Взорванный мост. Арык с сильным, но медленным течением. Погибший танкист. Наша группа, уставшая, потная, вся в пыли. Комбат с воспаленными глазами. Кажущаяся прохлада сушилки. Тело мертвого духа. Нож в моих руках со следами чужой, густеющей на глазах крови. И пыль. Везде пыль. Мелкая, всепроникающая. Витающая над всем происходящим. Медленно оседающая в черную лужу крови. И лишь в контрасте солнечных лучей и темноты сушилки виден ее танец, наполненный глубоким, как мне тогда казалось, смыслом.

Мы все песчинки в шлейфе каких-то движений судьбы. Кого-то она заставляет подняться и кружиться в этом танце света и темноты, а кто-то остается неподвижным и безучастным, как тот дехканин с мотыгой, не подозревающий о том, что ему тоже придется принять уже уготованную судьбой участь.

Танк удалось вытащить, и его утащили в бригаду прибывшие на помощь танкисты. Батальон к вечеру все-таки вышел из зеленки, выполнил поставленную задачу, прочесав район.

Мы спали в БТРах. Наспех умытые и накормленные. Утром нас ждал марш в другой район боевых действий. Шел третий день бригадного рейда. Я спал в родном БТРе. Мне ничего не снилось. И лишь спустя семь месяцев я стал бояться снов, просыпаясь на госпитальной койке, разбуженный войной. Она любит приходить ко мне по ночам.

Война стерла грань между Победой и Поражением. И то и другое я воспринимаю сейчас как очередное испытание жизнью. Тогда я был не нужен войне, потому что принадлежал ей с потрохами, как и все, спящие рядом со мной.

Зеленка - зона обильной растительности, виноградники и т.п.

Шанс

Я прижался к земляному дувалу. Его сухое шершавое тело было безучастно к моим движениям. Пули, которые дух вбивал в дувал, не оставляли на нем следов. Вернее, дувалов было два - они соединялись в форме буквы Т. Мы застряли на перекрестке, который простреливался добросовестным стрелком. Снайпер расположился внутри небольшой глиняной хибары, встроенной в стену дувала. Такая позиция позволяла эффективно вести огонь на поражение. Вдобавок ,трезво и спокойно оценить ситуацию мешал пулеметчик, засевший на крыше дома, окруженного проклятыми дувалами. Его пулемет с завидным постоянством стриг верхушку стен, не оставляя нам возможности беспрепятственно преодолеть преграду и оказаться во дворе. Эта парочка работала с мастерством, достойным подражания . Я старался прижаться к дувалу как можно плотней. Снайпер не выпускал меня из этого пенала, а пулеметчик с высоты своей позиции на крыше легко доставал противоположную сторону проулка. Я проклинал себя за спешку. Мы умудрились проскочить почти целый квартал, не встречая сопротивления, пока не уперлись в эту стену.

Неожиданно из-за угла, повторяя мою ошибку, вылетел Иргашев, вовсю вертя головой, но вовремя увидеть меня все же не сумел. Он был уже на середине проулка, но я успел-таки крикнуть ему команду: "Ноги!!!". Иргашев заученно рухнул на землю. Пули, посланные опытной рукой пулеметчика, прочертили пыльную черту на дувале ровнехонько на том уровне, где еще пару секунд назад была грудь узбека. Какого хлопкороба могла бы потерять страна, я не могу сказать, но то, что среди сынов солнечного Узбекистана, добросовестно засорявших ряды Советской армии, этот парень блистал умишком- могу подтвердить под пыткой сгущенкой. Прикрываемый облаком пыли, поднятым пулеметной очередью и собственным падением, Иргашев стремительно перекатился к стенке, чем, конечно, скрасил мою компанию, но наше общее теперь положение не улучшил. Пулеметная очередь и мой крик вовремя остановили ребят. Чертыхаясь вовсю, мы перекликались с пацанами через разделяющий нас проулок. Пауза в атаке явно затягивалась.

Решение должно было быть простым и конкретным. Снайпер и пулеметчик были разделены пространством двора. Позиция пулеметчика не позволяла контролировать двор и помещения дома, которые, конечно, могли быть заминированы... В принципе нужно было перепрыгнуть дувал и метнуться через двор. Однако можно было бы и вернуться и, оставив дом в своем тылу, обойти его. Можно было стянуть сюда другие группы. Можно было просто в городском парке посасывать "Жигулевское" и читать в газетах о новых парках дружбы, посаженных русскими на Афганской земле.

Пацаны удачно кинули нам подсумок с гранатами. Мы договорились, что после залпа из двух "мух" по выступу, откуда нас "поливал" стрелок, мы взгромоздим наши худые тела на дувал, упадем во двор, перебежим его, уничтожим пулеметчика, затем снайпера. И все, конечно, с их молчаливого согласия. С соседней крыши Марадона ( в быту Марупов), худой узбек, сам похожий на СВДэшку, которую носил, словно пастуший посох, уже начал долбить пулеметчика. Но пока ответных пулеметных пуль в воздухе было больше.

Мы сильнее прижались к дувалу. Гранаты были наготове. Мы лежали на боку, животом ощущая шершавую стену. Краем глаза я видел подошвы ботинок Иргашева. Неожиданно он повернул голову и посмотрел назад, на меня. Узкие прищуренные черные глаза, скуластое лицо, испачканное под носом пылью, на фоне подошв его стоптанных ботинок - смех, да и только. Я не удержался - улыбнулся. Иргашев радостно принял эстафету и улыбнулся в ответ. Кожа на его скулах была так натянута, что я иногда задумывался, за счет каких запасов кожного покрова он умудряется растягивать свой рот в белозубую улыбку. Видимо когда рот закрывался, на его теле открывалось другое место и наоборот. В нашей ситуации, когда наши полупопия были сжаты тисками страха, он мог себе это позволить.

Парни сделали дело красиво. Одновременно из-за угла в противоположные стороны по проулку выпали сразу двое: Миша Шикунов и Паша Морозов. Первый, почти лежа, с середины проулка (подальше от пристрелянного угла), а второй- с колена, упав в двух метрах за спиной у Миши, дали залп по выступу со снайпером. Почти одновременно с ними мы швырнули гранаты за дувал. Я, оттолкнувшись от спины Иргашева, перелетел через глиняный забор. Иргашева должны были вслед за мной перекинуть Миша и Паша.

Я упал не так, как планировал- ,приземлившись на четыре точки, больно ушиб колено. Но паузу между запоздалой очередью пулемета и ответной стрельбой Марадоны я -таки заполнил броском к дому.

Мою спину от снайпера должен был прикрыть Иргашев, зависший сейчас где-то на пути ко мне. Сохраняя полученный при ударе о землю импульс, я преодолел первую часть дистанции на четвереньках. Пытаясь принять вертикальное положение и, наконец, вернув автомат в более достойное положение, я вломился в дом. Чуть не разбив вдребезги хилые двухстворчатые двери, преодолел первые полтора метра и налетел на что-то большое, мягкое, но упругое. Сила столкновения была такой, что я отлетел назад к дверям, больно ударившись о них головой. Рухнув, я поднял глаза и увидел стоящего в метре от меня огромного бородатого афганца в шароварах, традиционной жилетке и чалме. Пока я пытался привести свой автомат в боевое положение, гигант рассеяно зачем-то тер тер одной рукой свой лоб. В другой был автомат.

Я уже слышал топот Иргашева. Видел, как дух поднял автомат. Видел, как он, оценивая ситуацию, посмотрел сначала на влетевшего следом ,но притормозившего вовремя Иргашева, потом на меня, развалившегося у его ног. Судя по тому, как он сделал шаг назад внутрь дома, он не потерял самообладания, чего нельзя было сказать обо мне. Плохо соображая, я, таки умудрился дать, наконец-то, очередь из автомата. Продолжая лежать , я опустошал магазин , посылая пули в грудь бородатого гиганта. Видел, как свинцовые пчелы вонзаются в его тело, отбрасывая его к стене.

Будучи сержантом, срок службы которого давно уже не определялся фразой "только что с самолета", я каждый третий патрон в этом магазине, предназначенном для целеуказания и корректировки чужого огня, сделал трассирующим. И теперь ярко желтая нить, словно тонкая огненная игла, пронзала тело духа. Когда последний патрон моего автомата освободился от своей смертельной начинки, смертоносная нить оборвалась . Тело бородача, переполненное свинцом, обмякло, колени подогнулись. Из его груди исходил непонятный фейерверк. Это догорали трассера.

Не дав мне подняться, Иргашев перескочил через меня и метнулся вглубь дома, к лестнице, ведущей на крышу. Я переполз в дом, ожидая атаки снайпера. Но дверь в углу двора оставалась закрытой. Заменив магазин автомата, я держал ее на мушке. Отведя на секунду глаза, я взглянул на убитого мной человека. Он лежал возле противоположной стены, неестественно подогнув под себя правую ногу. Из развороченного его живота с вывернутыми внутренностями шел дым и противное шипение - трассера остывали.

Снайпер почему-то замолчал, и во двор через дувал один за другим посыпались ребята, прикрываемые с противоположной крыши Марадоной. Они заученно кидались в разные стороны двора в поисках укрытия. Брошенная с опозданием с крыши духовская граната не смогла уже никому повредить. В ответ на крыше одна за другой разорвались ответные гранаты. Я стоял над убитым духом, когда из-за моей спины, не скрывая раздражения, вызванного моей заминкой, вынырнул Паша Морозов. Он по-деловому перевернул труп, сорвал порванный "лифчик" с магазинами и тут же разочарованно отшвырнул его в угол . Я поднял с пола автомат убитого. Это был китайский АК, крышка его коробки была отшлифована почти до белизны. Приклад был разбит в щепки моими пулями. Я автоматически передернул затвор. На пол к моим ногам упал патрон. Я поднял его и положил в карман. Подумать только, в этом кусочке металла была заключена вся моя жизнь, все 18 лет, наполненные радостями и разочарованиями.

Снаружи все стихло. Как выяснилось, пулеметчик спрыгнул с крыши в сад, расположенный за домом. Но, видимо, из двух мусульман - афганца и узбека, имеющих одинаковые шансы умереть в этот день, Аллах наказал пулеметчика - он подвернул ногу при приземлении на мягкую землю сада, и наш хлопкороб спокойно, словно гвоздями, пришил короткими очередями бедолагу к его родной земле.

Помещение, из которого снайпер заставлял нас с Иргашевым лежа глотать пыль, оказалось вульгарным туалетом. Пол здесь был усыпан гильзами от автоматической винтовки, найти которую мы не смогли. В стенах туалета были проделаны аккуратные бойницы. Выглянув в одну из них, я увидел проулок, в котором лежал несколько минут назад. В этот миг я понял, что только чудом не стал точно таким же мешком с костями, как тот убитый в доме дух. Снайпера ребята тоже не обнаружили.

Группа покинула дом. За углом мы столкнулись с замполитом и его ребятами. Пара ласковых слов в ответ на наши сбивчивые объяснения - вот и весь протокол нашей встречи. Мы задержали роту, задача которой была выйти на рубеж и замкнуть кольцо оцепления. Всего лишь.

...Я прислонился к стене туалета, рассматривая проулок в бойницу. Внизу, в глубине ямы с дерьмом, раздался непонятный то ли всплеск, то ли шлепок. Я осторожно подошел к краю уж слишком узкой дыры и ничего не увидел, но, немного отклонившись назад, вдруг заметил его. Он висел, уцепившись непонятно за что. Почувствовав, что его заметили, стрелок судорожными движениями переместился вправо. По тому, как дрожало тело, я понял, что провисит он недолго. И я оставил ему шанс, точно так же, как и он мне, там, в проулке...

Можно умереть легко. Можно жить легко. Тяжелая смерть не подразумевает легкой жизни, и тяжелая жизнь - тоже не пропуск к легкой смерти. Хотя, кто может сказать, кому из нас было легко в тот день? Может быть, шанс, подаренный мной стрелку, был самым страшным для него его испытанием. Я не знаю, сделал ли я добро тогда. Мы вроде победили, я победил, но в основе моей победы была чья-то ошибка, потерянное кем-то самообладание. Не знаю. Говорят,с годами парад наших побед превращается в больничный обход чужих жертв и поражений. И еще - в Азии всегда милость к побежденному была признаком слабости, а усилие над собой - верным признаком присутствия воли.

Может, я просто лучше использовал свой шанс?

А война все продолжалась. Я потерял обе ноги. При переходе пешком, подорвавшись противопехотном итальянском фугасе. Смешно и грустно - много позже жизнь сведет меня с человеком, который гордо мне заявит, что является офицером шестого отдела, но до этого он был сапером в Кундузе. И когда на его вопрос, как меня угораздило, я ответил про противопехотный итальянский фугас, он мне с пониманием прошамкал, что, мол, он такие видел (!?). Я еще поддакнул, мол, с веревками вместо ручек. Я уже знал, кто сидит передо мной, и что ему до фени моя история. Он такой же сапер, как я - барабанщик, а нужна ему была информация про тех, кто "проходит мимо" афганских дел.

Я приходил в себя на больничной койке после взрыва тридцати грамм тротила, упакованного в пластмассовый жесткий корпус диаметром около восьми и высотой около трех сантиметров. Я искал врага, борьбе с которым должен был посвятить оставшиеся у меня силы, кому бы я мог отомстить за свой подрыв- и я нашел его. Это был я сам.

Я выиграл эту войну. Парень, с ужасом взиравший на свои первые протезы, на которых он должен был если не летать на самолете, то танцевать уж точно (согласно принятым в стране традициям), к счастью, умер вместе с этими кожно-шинными уродцами образца 1911 года. Он погиб, лежа на больничной койке, в эмоциональной драке с сержантом Кандагарской бригады, приходившим его навещать .Атаки сержанта были бесхитростны, но убедительны: "Ты что чмонеешь? Не позорь бригаду! А для чего ты, урод, выжил? И это все, на что ты способен? А так ты можешь? Если нет, то твой номер 320 и становись в очередь на раздачу, желудок!.." Самый сильный аргумент он выдвинул, когда шел очередной боевик, где герой заявил: "...Ты думаешь, мне все это - машина, вилла, деньги, бабы - надо? Мне нужно немного: картонная коробка, скамейка в парке и надувная подружка, а остальное - это моя предъява обществу!" "А что ты можешь им предъявить?" - спросил меня мой сержант.

В тот день безногий выпускник института, муж жены, дождавшейся его с войны, сын, не оправдавший надежд своих родителей, друг своих друзей и враг своих врагов умер тихо и спокойно. Сержант похоронил его скромно со словами : "Ты свою войну проиграл, сынок". Новорожденному мне досталось, правда, в наследство высшее образование, остатки здоровья, налаженный быт, Отто Бокковские протезы, машина, гараж, старые враги, старые друзья, старые проблемы и нерешенные вопросы.

Я по-деловому подошел ко всему этому. Часть выкинул сразу, остальное отвалилось само. Когда в моей черной сумке уместилось все мое имущество, оставшееся после краха семейного замка, я с гордостью заявил себе: "Нужно иметь две вещи в жизни: смелость и трасть. Смелость - изменить жизнь, а страсть - исполнить мечту. У тебя есть возможность спрыгнуть с этой лодки, боец". Я решил остаться и не жалею об участии в этой афере, которую принято называть жизнью.

Мне кажется, что всем видна надпись на моей майке, сделанная моим сержантом: "Добро пожаловать в Кандагарскую бригаду, черепа !!!"

Пуля

Я давно не видел его. Он сильно изменился с тех пор, как мы встречались с ним последний раз, года три назад. Тогда я приехал к нему в канун праздника Дня шахтера и убедился в том, что мой друг давно уже вырос из этого маленького и опрятного городка. Он изменился. Изменился внешне, но внутри него по-прежнему жил тот парень, которого я знал в Афгане. В его груди билось большое доброе сердце, но душа его, опаленная чужим жарким солнцем, окончательно сошла с ума. Я был уверен, что со временем это пройдет.

Я с волнением подошел к двери, нажал на звонок. Я представил, как откроется дверь, я увижу его, мы обнимемся... Дверь распахнулась и я увидел его. В следующее мгновение он обыденно пожал мне руку и, недоуменно заглянув мне в глаза, спросил: "Ты что, с "Поля Дураков"?" Я не смог справиться с охватившими меня чувствами. Моя растерянность и обида одновременно выплеснулись наружу. Скрыть это было трудно и он все увидел. Опережая мои эмоции, он запоздало обнял меня и, дружелюбно похлопав по спине, сказал: "Ну, что ты, словно мальчик. Я рад тебя видеть, старик. Только соплями меня не измажь". Злость на его скупую радость встречи, обида на его снисходительность - все куда-то ушло, когда я, не разуваясь, в протезах, вошел в его однокомнатную квартиру. На видном месте, на полке книжного шкафа стояла миниатюрная модель БТР-60 ПБ. На борту этой маленькой машинки стоял номер 345! Глаза моего друга, хозяина этой квартиры, горели неподдельной гордостью за этот маленький парад его побед: "Я тебе еще кое-что покажу. Я здесь куст настоящей индийской конопли посадил!"

Я его уже не слушал. Он точно сошел с ума и время его не лечит. Он навсегда остался там, с ними. Я боялся этого…

…Солнце жгло лысый затылок. Хэбэшка хрустела на спине, покрытая солью от пота. Над землей, словно раскаленное стекло, двигался неощущаемый поток воздуха, искажая контуры предметов до неузнаваемости.

Пуля лежал в собственноручно вырытом окопе для стрельбы "из положения лежа" и смотрел на плывущее марево в оптический прицел своей СВДэшки. "Поле Дураков", на котором он изображал снайпера на боевой позиции, было куском пустыни, начинающимся от батальонного сортира. Это было место, где отбывали наказание все достойные этого. Наказание было простым и потому очень неприятным. Наказанному полагалось выкопать свой индивидуальный окоп для стрельбы в соответствии со всеми требованиями военного искусства. Находиться на посту предписывалось каждому по-разному. Но наказанием считался не сам факт подобного боевого дежурства. Считалось позором, если проверят качество твоего творения и твою бдительность. Ценились доверие и самостоятельность. Но прийти могли в любой момент, а филонить значило только одно - потерять доверие и попасть в число "червей", проявляющих "червячью" гибкость в жизни. За два года, в течение которых в бригаду из призыва в призыв прибывали избалованные мальчиши великой страны, наказание становилось ритуалом, обрастающим более жесткими требованиями. Соответственно, более высоким становился статус "удостоенных" полного набора всех условностей этого ритуала. Как живая память о всех, побывавших в объятиях "Поля Дураков", кусок убитой солнцем земли был покрыт множеством оспин-окопов. Пуля лежал в земляной нише и, спасаясь от скучного пейзажа пустыни, изучал бригаду в прицел снайперской винтовки, пытаясь не думать о Гуне, лейтехе, подарившем ему эти мгновения радости общения с совершенно чужой землей.

Все люди на этой войне после первых трех месяцев пребывания здесь делились на два типа: тех, кто видит в войне только материальную выгоду, и тех, кого в основном привлекает игра в эту войну. Большинство попавших сюда, в конце концов, составляли промежуточную группу. Лейтенант по кличке Гун был ярким представителем той самой промежуточной группы. Он был профессионалом в вопросах торговли с местным населением, и еще большим профессионалом в вопросах ведения засадных действий против того же самого населения. Не утруждая себя компромиссами, Гун нашел простой выход, избавлясь от угрызений совести - и то и другое он делал с чувством большой ответственности. Это выдавало в нем профи, стремящегося делать свою работу настолько аккуратно, насколько позволяют обстоятельства. Считалось, что Гун не приступает к делу до тех пор, пока не предпримет необходимых мер, чтобы обезопасить себя "на случай, если придется иметь дела с Аллахом ".

Не скрывая своего двойного высшего образования, Гун элегантно, дополняя Шекспира, объяснял свой взгляд на окружающую его действительность: "Дыра в кармане приводит к пустоте в голове. Пустота в голове приводит к дырке в той же голове. И другого выбора нет вокруг на сотни километров, сынки. Вся наша жизнь здесь сводится к необходимости и мы медленно становимся животными на этой чертовой войне!"

До того, как Гун приметил Пулю, тот был простым бойцом "только что с самолета". У него даже было имя. Мама звала его Кешей, но мама ничего не говорила Кеше про войну и Советскую армию.

Кеша жил с родителями и сестрой в горняцком урановом городке, затерявшемся в степных просторах. Он и не подозревал о существовании курсанта, будущего лейтенанта, жующего яблоки где-то на Украине. Война свела их вместе, пропустив их мир через оптику прицела, страшно упростив жизнь, сделав ее невыносимо конкретной...

...Когда мы, слегка выпив и выкурив все запасы "дряни", переместились на балкон, предоставляя Кешиной семье возможность спокойно выспаться, теплая летняя ночь наполнила маленькую квартиру своей прохладой. Мы сидели на балконе и говорили о прошлом. Я старался перевести разговор на настоящее положение дел. Но он, пропуская мои вопросы, все тащил и тащил меня в войну. Заглянув через открытую дверь балкона в комнату, где, укрывшись белыми простынями, на единственном диване спала его жена и дочь, он вдруг неожиданно сказал, кивая головой в комнату:"Прикинь, мы в морге!"

Подобная аллегория меня поразила. Да, в залитой серебрянным лунным светом комнате на полу лежали постеленные для нас матрацы, накрытые белыми простынями. Остальные спящие, также укрытые белым, дополняли эту картину ночной тишины. Но о чем нужно думать, как нужно смотреть на этот мир из глазниц-амбразур этого круглого, непробиваемого, словно дот, черепа, чтобы эту белую тишину, наполненную спокойствием здорового безмятежного сна, сравнить с мертвой безжизненностью морга?! "Ты понимаешь, Кеш, что ты сейчас гонишь?" - спросил я его. "Я гоню?" - он искренне удивился. "Это ты гонишь! Ты думаешь все кончилось? Да оно только начинается! Ты посмотри вокруг? Ты забыл, как тебя в госпитале на коляске спускали лифтом на улицу только после того, как ты рубль давал деду-лифтеру, забыл? Они не сдохли. У них дети растут, их дети, воспитанные ими. Они все вокруг нас. Они же мертвые все! И мы опять одни! Одни, как тогда в засаде! Это моя война и я ее не проиграю..." - он замолчал, глядя на меня в упор.

- Ты помнишь, как нас учил Гун? - не унимался он....

"...Ты должен понять, что это чужой тебе человек. Иначе ты не сможешь сделать это. Ты должен понять, что это просто мишень, цель. Это чужая жизнь, чуждая тебе. Если ты это не сделаешь, то он такого шанса не упустит. Если ты подаришь ему этот шанс, он подарит тебе увольнительную домой. Только поедешь ты к маме в "консервах". И будет она писать в бригаду письма с вопросами о том, почему ей лейтенант не вернул сына.

- Тебе это надо? - Гун стоял над Пулей, разбросавшим ноги в стороны, демонстрируя стрельбу лежа.

Перед Пулей была мишень, Гун ее лично притащил на Поле. Это был старый глиняный кувшин, наполненный остатками киселя с ПХД. Сверху на кувшин был натянут презерватив, измазанный какой-то липкой гадостью, к которой прилипли куски войлока и другой волосатой дряни. Все это стояло от Пули на дистанции в пятьсот метров.

- Вот, сынок, перед тобой цель. Представь, что от твоего попадания зависит мое настроение - и поэтому твое будущее. Выстрел, результат - идем отдыхать. Нет результата - я иду отдыхать, ты идешь работать. После попадания в цель ты можешь сходить и убедиться в том, как будет выглядеть твоя голова, когда в ней сделают дырку. Этот кувшин с презервативом - точная копия твоей головы. Если ты этого не поймешь, тебя легче будет убить сейчас, чем брать с собой, а потом вытаскивать тебя на себе под огнем. Правила простые, поэтому запоминай, повторять не буду.

Первое: от стрелка из проклятой "Ли Энфилд" образца 1902 года, кидающей пули на дистанцию прицельной дальности до кэмэ восемьсот, ты выгодно отличаешься скоростью стрельбы. Если он обкурен и в меру раздражен, то его первый выстрел - это порядка семи секунд работы его мозгов. Учитывая, что попасть с первого раза - это гусарство для нормального человека, то на перезарядку духу понадобится для повторного выстрела секунд десять. Усек? Время подготовки второго выстрела дает движущейся цели шанс в тридцать метров, если конечно штаны спущены. У тебя такой паузы не должно быть. Твоя невеста - автоматическая винтовка, она экономит тебе секунд пять, а это метров пятнадцать, которые ты не дашь жертве пробежать. Первый выстрел в цель - это мечта! Мечтать не вредно, вредно не мечтать. Но после выстрела мимо цель присядет, это в лучшем случае. В зависимости от жизненного опыта и психики, то мгновенное оцепенение, в которое ты его вводишь своим первым неудачным выстрелом, длится около пяти-шести секунд. Это твой звездный час! Тебе этот миг дарит твоя автоматическая винтовка, оцени это.

Второе: нормальный дух - в толщину, в среднем, до пятидесяти сантиметров. Все, что делает его живым и шустрым, находится внутри его тела на глубине 15-20 см. А на его грудь легко ложится круг радиусом в десять сантиметров - это гораздо больше разброса твоей винтовки на дистанции 400 метров. На этом рубеже тебя может достать только такой же как ты стрелок или пулеметчик.

Пуля твоей винтовки весит чуть больше девяти граммов. Она одета в стальную рубашку с медным покрытием. При попадании в духа она разворачивается на 90, затем, спустя долю секунды, на 180 градусов - и летит задницей вперед, незначительно разрывая ткани. Но на глубине 15-20 сантиметров она теряет свою силу, передавая ее телу уже мертвого от страха духа. При этом его требуха переживает очень сильный разрыв тканей. Причем, при прохождении через сплошные органы - легкие или печень, она их разрушает полностью. Понял? Так что, твоя задача - попасть. Остальное не твое дело. Но фокус в другом.

При попадании в тело пуля заставляет его пульсировать, как наполненный водой воздушный шарик. Представь, что с интервалом в две секунды в духа попадают две-три твоих пули? Они так раскачают его дерьмо, что оно само разорвет тело изнутри! Поэтому, запомни, сынок.

Первое: прицельная планка твоей оптики обычно мечется на цели - это нормально, но колебания должны снижаться на окончательной стадии прицеливания - за несколько мгновений до выстрела.

Второе: устойчивое положение винтовки, возможность ее перемещения при наводке и удобство самой наводки обеспечит принятое тобой положение для стрельбы. Здесь есть одна проблема - отдача. Удерживай ее. За счет правильного положения и, следовательно, снижения колебаний ты сможешь увеличить точность прицеливания в 6 раз при стрельбе из положения лежа или сидя, по сравнению с той позой, когда ты читаешь, лежа на пляже или сидишь на унитазе, с опорой на локти рук (если будешь слушать меня).

Вот причины, которые заставляют обратить внимание на все эти прибабахи в куче - у тебя преимущество в скорострельности, у тебя неплохая оптика для попадания на рубеже 400 метров тремя выстрелами в круг радиусом в десять сантиметров, что даст тебе гарантию сто процентов даже при поносе, который будет тебя мучить в это время.

У тебя есть все шансы уехать домой героем, сынок! А сейчас у тебя есть возможность меня удивить. Сначала делаешь один выстрел по цели, затем, как можно быстрее и точнее, два-три выстрела подряд и идем смотреть " его " мозги в кувшине. Приготовься и начинай без команды, - Гун отошел в сторону, чтобы не мешать.

Первая пуля попала в горлышко кувшина, пробила его насквозь и оставила пыльный след на земле далеко за ним. Две другие, последовавшие следом с интервалом почти в три секунды, попали в центр кувшина, разбив его на крупные куски и порвав презерватив в местах входа и выхода. Сквозь дырки презерватива, стягивающего торчащие осколки разбитого кувшина, вытекал в песок кисель.

Гун поднял кувшин, лежавший на боку и, демонстративно осматривая его, вылил остатки киселя с черепками.

- Тут даже на таблицу умножения не осталось, - прокомментировал он остатки условных мозгов ". Пуля стоял рядом и старался смотреть в сторону.

- Привыкай, сынок. Пойми, если ты не всадишь в него в течение первых десяти секунд, ты можешь в него влюбиться. А это значит, что ты просто не станешь стрелять. А я хочу тебе верить. Нас обоих ждут дома, - Гун ободряющее похлопал по плечу Пулю. "Боже, да он сумасшедший! " - с ужасом подумал Пуля...

Кеша сидел, вытянув перед собой свои худые натруженные руки.

- Когда я завалил на сессии математику на петрофизическом факультете Московского горного института, вернулся домой в Казахстан. Устроился на проходку в шахту. Долбим уран потихоньку. У нас же здесь бродяг хватает. Они меня все знают. Мне с ними по их понятиям легче жить, чем с этими...

...Как-то пошел на открытое партийное собрание шахты. Зашел к бродягам взять "дряни" дунуть. А они мне говорят: " Кеша, мы тебя знаем, ты там щас дунешь, тебя пока прибьет - ты к нам придешь и нас будешь грузить. Ты лучше сейчас здесь, с нами, дунь и иди туда - их грузи. " Разбираются, черти, в жизни.

Ну, дунул я хорошенько и пошел на собрание отцов-коммунистов. Сижу, слушаю как они в свои игры играют. Прикололо меня это. Я и выступил. Дали мне слово, мол, пусть молодежь скажет, я ведь под дембель вступил в кандидаты и домой приехал уже членом их партии, сам знаешь - полгода боевого стажа и ты без паузы уже кандидат. Ну, вышел я на трибуну, а перед этим у Горбачева прочитал про новое мышление ровно четыре страницы. Ну, и дал – все, что прочитал, и еще от себя прогнал, как бы я хотел это все видеть. Смотрю я - притихли отцы, тихо так в зале. Все два часа, что выступал, тишина стояла. Потом после меня еще один выступил с одобрением и быстренько они сходку свою свернули. Так на выходе все мне руку жмут, одобряют: мастер, бригадир, начальник смены. А весь прикол в парторге. Подошел он ко мне и проникновенно так сказал: " Молодец, что выступил, но все-таки слабовато, надо было лучше подготовиться... " Представляешь, он все за чистую монету принял! А ты мне говоришь, что я гоню. Это они гонят, и не понимают этого!

Это случилось в один миг, 9 мая 1982 года. Несмотря на праздник, батальону пришлось обеспечивать прохождение колонны. Две роты сорвались из расположения, не отдохнув после проведенных засад, не успев опробовать заготовленную заранее молодыми по случаю большого праздника бражку. Группы высаживались с брони в ходе движения по маршруту, блокируя участки вероятного обстрела, опережая засады противника в местах, где зеленка опасно приближалась к бетонке. Выигрывал тот, кто успевал.

Выстрел прозвучал одиноко и почти не слышно в ритме движения группы по винограднику. Пуля, посланная опытной рукой, остановила Халимова. Войдя в тело чуть правее правого соска, она вышла через левую лопатку, раздробив кость и обильно смочив хэбэ на спине кровью. Халимов, побелев лицом, скатился с дувала, в проеме которого его поймал дух. Он упал к ногам Кеши, который только что перед Халимовым пролез в эту злополучную дыру. Снайпер для острастки и в целях профилактики других попыток преодолеть дувал сделал еще несколько выстрелов подряд, продемонстрировав при этом завидное мастерство скорострельности своего "Бура".

Дувал разрезал дозорную группу из трех человек пополам. Один из троих, через тело которого прошла та невидимая черта, которую прочертил невозмутимый дух, уже был мертв. Двое других остались по разные стороны глиняной стены. Шквал огня, который последовал за выстрелами снайпера, заставил группу прижаться к дувалу и лишил возможности преодолеть его - ставшего теперь огневым рубежом.

Кеша в первую минуту сидел, склонившись над мертвым телом товарища. Халилов умер у него на руках сразу же, как только Кешка перевернул его лицом к себе. Он умер тихо и быстро, прошептав бескровными губами: " Мама, как больно. " Инстинктивно, стремясь избавиться от чужой липкой крови, Кеша макнул руки в пыль. Стыдливо вытирая впитавшую в себя кровь пыль, он старался повнимательней оглядеться, чтобы определить направление выстрела, который они прозевали. Когда море огня, под прикрытием которого три человека вместе с Гуном перепрыгнули через дувал, выплеснулось из всех имеющихся в группе стволов на виноградник, Кеша уже метался, безрассудно пытаясь определить позицию стрелка, начавшего эту маленькую войну - пригнувшись, он перемещался по лабиринту виноградника.

Понимая, что упускает время, Кеша сместился в край виноградника, пытаясь выбрать удобную позицию. Приблизительно определив линию выстрела, он понял, что стрелок будет уходить из зоны обстрела и самое удобное для этого место - это пролом в противоположной стене, обрамлявшей виноградник, по диагонали от Кешиной позиции, на рубеже около 80 метров. Стараясь успокоить дыхание, он, широко расставив ноги, раздвинув лозу стволом своего ПК, медленно повел мушку вдоль дувала в ожидании появления стрелка. Он был уверен, что найдет его.

Гун с двумя бойцами, несмотря на плотность огня, смогли передать тело застреленного в проем, где его приняли земляки Халилова. Сразу оглядевшись, Гун решил искать второго, единственного молодого из троих, попавших под огонь снайпера. Насыщенность воздуха свинцом уменьшилась также неожиданно, как и возросла. Приняв возникшее хрупкое равновесие сил, противник вел только профилактический огонь, стараясь сохранить дистанцию. Прозвучавшая в этот момент длинная, гортанная пулеметная очередь означала только одно - молодой все еще жив и, слава богу, огрызается.

Дух появился в проеме неожиданно. Кеша почти прозевал его. Боясь, что он упустит со скрещения мушки с прицелом туловище духа, Кешка нажал на спусковой крючок пулемета и продолжал стрелять, пока пыль, поднятая его пулями, не скрыла от него и дыру в дувале и труп, сползший к его основанию. Его пулемет Калашникова послушно следовал желаниям своего хозяина, посылая пули во врага с единственным желанием - наказать, убить, доказать Кеше, что он может это сделать.

Они в тот день сделали все, что смогли. Он выследил и завалил стрелка, Гун вытащил тело этого духа вместе с его винтарем под яростным огнем. Уже вечером в бригаде, не стесняясь своего хмельного выхлопа, лейтеха выловил дерзкого молодого, желая посмотреть на этого клоуна.

- Любишь воевать, сынок? - Гун в упор смотрел на молодого солдата, которого привели по его просьбе в курилку между палатками.

- Нет, пулять люблю, - стараясь выглядеть безразличным, ответил молодой. Гун внимательно осмотрел эту нелепую фигуру в панаме с мятыми полями, но с уже лихо заломленным затылком и пыльными грязными ботинками без шнурков.

- Значит, любишь пулять? - переспросил Гун, - а я, было, подумал, что духи в атаку пошли, когда ты с пулемета саданул. Быстро ты сообразил, что к чему.

- Пулей! - молодой самодовольно улыбнулся. Гун продолжал внимательно разглядывать этого балбеса, который медленно переполнялся закипающей в его заднице собственной значимостью, не подозревая о истинном положении вещей.

- На войне бывают моменты, сынок, когда необходимо действовать беспощадно и жестоко - это моменты вспышки озарения твоего сознания, когда ты знаешь, что ты должен делать быстро и точно, прямо и непосредственно. В такой момент ты принадлежишь своему телу, наполненному инстинктами. И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для тебя. Если дальше будешь пулей соображать, папа тобой может гордиться. А сейчас, - Гун в упор смотрел в глаза молодого, проверяя, как далеко тот может зайти в своей дерзости, - понты убери, промежность на панаме поправь, проволоку замени шнурками и старайся больше не чмонеть. Бросай свои парагвайские замашки - все проблемы твоего быта относятся к трудностям войны. Завтра с такой же дерзостью и винтовкой - ты на Поле дураков ". Будем из тебя индейца делать.

Так он стал Пулей. Многие, прилетевшие с ним на одном самолете, были все еще "мифами", "бесами", "индейцами", "парагвайцами", "желудками", "черепами", "духами", "червями". Многие из них уже потеряли свои имена, так и не заработав новых...

…Гун погиб от нашей дымовой мины из кассетного миномета " Василек ". Группа попала в задницу в зеленке. Духи принялись плотно окучивать ребят. Гун умудрился протащить группу через арык к находившимся в окружении. Плотность огня с обеих сторон была очень высокой. Вытаскивать раненых приходилось в паузах между залпами минбатареи, пристрелявшей русло арыка и отсекавшей своими ударами духов, которые лезли в эту щель, словно мухи на дерьмо. Гун провел уже три группы туда и обратно, когда молодой солдатик с минбатареи, случайно задев спуск, дал залп из "Василька" по пристрелянному руслу, по дну которого Гун выводил группу.

Их накрыло этим залпом. Троих сильно посекло осколками. Двое следовавших за Гуном получили ожоги от дымовой мины, попавшей точно в основание черепа лейтенанта, сильно опалив его тело и оторвав ему голову. Гуна вынесли на руках, через минуту притащили то, что когда-то было у него на плечах. Молодого из минбатареи чудом удалось спасти от самосуда. В тот день у многих из бригады жизнь разделилась на две половины: до того и после того.

На внутренней стороне берета Гуна, хранившемся в ротной каптерке в ящике из-под гранат вместе с другими его личными вещами, была надпись: Я REX ВДВ, а не кусок гудрона!"

Часто вспоминая Гуна, я много думал о том, что видел на той дурацкой войне и о том, что видел и пережил после, отлеживая бока на госпитальной койке, натирая культи убогими протезами, выпивая литры водки с контуженными братьями-интернационалистами, выслушивая сожаления от тех, кто там не был.

Гун собрал нас всех в кучу, сделав из нас специалистов, а одного из нас просто асом на этой войне. Он научил нас многому, до остального мы дошли сами. Он лишил нас веры в бессмертие и избавил от иллюзии безнаказанности зла. Мы поняли, что оружием может быть простой карандаш, удар которым может подарить вам вульгарный перитонит, и лишь расторопность местных санитаров будет залогом благополучного исхода.

Уже там каждый из нас понял, что оружие дает тебе право фактической мощи над местными кишлаками, которые ты можешь снести одним залпом. В частном случае - легко можно столкнуться с ситуацией, когда ты будешь полностью владеть правом казнить или миловать пойманного тобой духа. И никого нисколько не удивит, если ты выйдешь за рамки раз или два, просто, чтобы убедиться, удастся тебе это или нет? И, если ты это сделаешь, ты обязательно подсознательно будешь стремиться потом расширить пределы своего могущества, пока не натолкнешься на крепкую стену, границу, установленную твоей судьбой, которая одна лишь способна заставить тебя остановиться.

Судьба - это как пуля снайпера. Ты живешь, пока она летит. Как только попадаешь на прицел – ты уже не принадлежишь себе до конца. В знак предупреждения начинаешь получать мелкие неприятности. Затем, не вняв предупреждениям, натыкаешься на прочную стену, которая дает только один выбор - либо жить в установленных стеной границах, спрятавшись от предназначенной судьбой пули, либо преодолеть стену и умереть свободным. Главное - вовремя понять, что ты уже достиг своей стены, познал предел дозволенного, предел своего могущества.

Восемьдесят из ста, прибывших в бригаду, достигали этой черты и не преодолевали ее, или, пару раз перешагнув ее и вернувшись, не справлялись со страхом за собственную проявленную смелость. А вот остальные двадцать переступают эту грань по несколько раз в день, хмелея от чувства свободы, вседозволенности и постоянной угрозы наказания за проявленную дерзость. Сам факт их существования, их способность сохраниться и остаться людьми и есть та мера человеческой удачи, которой определяется мастерство снайпера, отмеряющего дозволенное нам и наказывающего нас за дерзость попытки откусить от жизни больше, чем мы можем съесть, или за большую цену.

Гун говорил нам:"Жизнь прекрасна, но не дорога. И главное - мы сами должны назначать цену за нее! Важно не продешевить в своей дерзости...

Раз побывав там, за стеной, те двадцать из ста остаются жить в том мире, где все за все готовы платить любую цену, ибо там все прямо, просто и понятно…

... - Часто у тебя срывает крышу? - спрашиваю я Кешу, пытаясь понять, понимает ли он, что его не понимают другие люди. " Последний раз, когда сорвало крышу, я развелся. Сейчас вроде нормально. Никто не жалуется. А вот в тот раз, тогда я серьезно все делал. Это они думают, что я только гнал. А я не гнал!"

...- Меня выкинули из института. Я вернулся на рудник. Квартиру мне не давали. Поставили на очередь и я стал ждать. С родителями я не стал жить. Съехал от них. Комнату снял у старой казашки, в квартале землянок, где раньше жили основатели рудника зеки и ссыльные работяги.

Казашка была бабкой старой закалки, курила Беломор, имела наколку на руке и иногда материлась по-русски. Единственное условие, которое она поставила - не есть в ее доме свинину, уважая ее как мусульманку. На том и договорились.

Все шло нормально. С бабкой я быстро сдружился. Хохлушка, с которой я жил тогда, расписавшись по глупости, не все делала так, как я хотел. Но это не волновало меня. Я еще сам не знал, чего хочу - упахивался на шахте до беспамятства.

Однажды прихожу домой. Казашка сидит на улице, прикуривает одну папиросу от другой. Вижу, что злая. Захожу в комнату, а там моя хохлушка жарит шкварки, запах на всю землянку! Я ей говорю: "Что ты делаешь, зачем бабку обижаешь? " А она мне отвечает, мол, пусть потерпит, не для того мой муж в Афгане воевал, чтобы здесь, дома, мусульман слушаться. Ну, тут шторки у меня и упали. Не стал я ее сразу убивать.

Выхожу на улицу. Подхожу к апе и говорю: "Что я должен сделать, чтобы исправить проступок моей жены?" А что мне делать? Как смыть позор с оскверненного дома? Не убьешь же ты ее за это?" - спрашивает апа у меня. " А почему бы и нет? " - говорю я ей. "Дело серьезное и решать его надо по - серьезному. "

Выволакиваю свою благоверную за космы на улицу, срываю бельевую веревку с простынями. Простыню ей на голову, петлю на шею, веревку на столб, табуретку под ноги. Апа молчит, не мешает. Моя стоит с простыней на голове, петлей на шее и только тихо так скулит. Народ, смотрю, уже сбегаться начал. Люди там разные в землянках живут, многие из них уже рождаются с наколками.

Апа вдруг как заорет, что готова простить, чтобы я грех на душу не брал, аллаха побоялся - вешать грех у них большой. А то я не знаю? Я ей в ответ, а как же насчет оскверненного свининой дома, как быть с неверной? Все вокруг орут. Я решил, раз они предложили ее кончить за осквернение дома, пусть кончают. Только тогда я кончу одного из них, так как, кто мне простит мое безвольное участие в смерти жены. Предлагаю им: я - жену кончаю, они - одного из своих. А чтобы долго не выбирали кого кончать, я начал табуретку из под ног у своей хохлушки выбивать...

Потом, когда все закончилось всеобщей мировой попойкой, все недоумевали, как я мог так сделать? А как они могли так сделать? Кто предложил мне такое решение, за которое никто не собирался отвечать?

Я сказал - я сделал. А они? Тогда без обид, ребята, решил я, и начал всех строить. Раз не можешь как я, тогда твой номер 320-й, становись за спину и делай, что я скажу!

А казашка оказалась заслуженной бабкой. Надела все свои ордена и пошла в горисполком. В итоге я получил себе хату. Вот только хохлушка моя в тот же вечер чухнула из дома и я ее больше не видел...

Я слушал истории из жизни Кешки и думал, как все мы похожи. Мы все словно ходим по заколдованному кругу, открывая одни и те же двери, не находя разумных, гибких решений из простых бытовых ситуаций. Превращая каждую из них в маленькую собственную войну, уповая на собственное везение, не считаясь с ценой и потерями, переступая через собственные трупы.

Государство, пославшее нас туда и не готовое к нашему возвращению, столкнувшись в нашем лице с резким усилением оппозиции, уходит на свою нормальную роль - применять насилие, следить за соблюдением общественных правил и частных договоров, защищать граждан друг от друга и само государство от нас, избавляясь от взятых когда-то по отношению к нам обязательств.

Погиб Гун. Летом восемьдесят второго под Калатом погиб ротный. Под Сенжераем 22 апреля восемьдесят третьего рота попала в засаду, и там остались многие. Пуля был только контужен - повезло ему?

Жизнь разбросала нас всех. Мы все были там, за этой стеной, и каждый сделал свой выбор. Я свой, Гун свой, Пуля свой, ротный свой. Каждый из нас знает, что хочет. Каждый знает, что он может. Мы все знаем, что нас ждет.

Кешка стучал по струнам давно уже кем-то изнасилованной гитары. Его не смущало ни ранее утро, ни отсутствие слуха и элементарных навыков. Пытаясь изобразить чье то произведение, плод музыкального творчества, мы в два голоса дружно выводили:

Дым

Прапор-морпех недавно прибыл на замену "Пиночету" - прапорщику Шульге: милейший человек, волею судеб вынужденный применять свое двойное высшее образование на горячем песке Регистана в засадном батальоне, с полным непониманием политико-рыночных отношений (столько добра в караванах сгорает, а рынки на ридной хохлядчине пустуют!) он недавно покинул эту дикую страну. И вот теперь "новенький", тоскующий без моря, пытался, во-первых, пошатнуть неколебимую веру бойцов 2-го засадного батальона в то, что без "Пиночета" на караван лучше не ходить (трое суток без воды "тянуть пустышку" - себя не уважать), а, во-вторых, объявил войну наркоманам, подрывающим боевую мощь подразделения, проводившего Шульгу и неизвестно что приобретшего в лице целеустремленного морпеха. Топор войны был тут же отрыт, лица бойцов раскрашены в боевые цвета.

Раннее утро. Солнышко только встало, но уже жарко. Палатки пустуют, ветераны, дембеля - все в тени или на арыке. Молодые, ошалев от жары, небоевых задач и количества желающих ставить новые задачи, разбежались по бригаде, делая вид, что работают. В общем, тоска - пустыня, стоят выгоревшие палатки, солнце в макушку, тишина, от людей только тени остались. И в этой богом забытой дыре, широко расставив ноги, в черном берете морпех стоит в ожидании, что сейчас на него вылетит дружная толпа наркоманов, изнуренных зельем, изнывающая и стонущая от желания принять наказание ради избавления от вредного влияния дурманящей дряни. И тут, по закону подлости, на нашего героя выползает Паша-Телеграмма.

Нормальный малый. Проторчал полтора года в штабе бригады, от перенапряжения и стрессов от встреч с теми, кто ходит на караваны и не ходит в штаб, пристрастился к чарсу - со всеми вытекающими отсюда последствиями. В общем, дослужил бы он спокойненько, если бы не проворонил важную телеграмму, за что был удостоен двойной чести - избит ногами лично комбригом, а затем сослан искупать свой проступок кровью во второй засадный батальон на весь оставшийся срок службы. В дружном коллективе 6-й роты 2-го батальона Паша стал презренно именоваться "Телеграммой", ибо его "подвиг" не котировался даже среди сосланных в роту из Кабула, где вульгарный обмен простыней на арыке, сопровождался ссылкой в Кандагар и грозной записью в учетной комсомольской карточке, типа - "продажа государственного имущества иностранным гражданам".

Так получилось, что он начал службу за полгода до ее окончания. Но опыт выживания и удовлетворения потребностей, даже если он заработан в штабе, остается опытом. Паша успешно нашел свою нишу: он стал наркоманом самого низкого пошиба. Так быстро в батальоне не "опускали" еще никого. Паша побил все рекорды, придав роте статус беспредельной и заслужив покой и "уважение" для себя: чужие не трогали - боялись 6-й роты, а свои не трогали потому, что просто "западло". Он был постоянно обдолбан до неприличия, в любое время суток.

Когда морпех увидел Пашу-Телеграмму, он поначалу глазам не поверил. Это был чистой воды сюр, который не мог нарисовать его распаленный солнцем, покрытый черным беретом мозг советского прапора. У Паши в руках был целый пакет из-под осветительных ракет, заполненный незамальцованной пыльцой индийской конопли. Приговор морпеха был быстр и суров: дряни - костер, Паше - почетный караул у погребального костра.

Молодые резво соорудили костерок. Паша, сердце которого грозило не выдержать напряжения от вида летящего в огонь пакета, в ответ на злобную речь прапора о поганых наркоманах, предложил неуверенно: "А можно я друзей позову?" "Зови гадов!" - праведный гнев морпеха был неукротим.

Пришли почти все, двоих даже принесли. Успели к самому разгару событий, в прямом смысле этого слова. Густой дым валил из костра, щедро наполняя легкие шальной братии, которая, "зацепившись", уже простила Пашу-Телеграмму за залет. О, что это был за пир! Укуренные падали в дыму один за другим, морпех смутно понимал, что проигрывает, но где и в чем- понять не мог. Непонятные ощущения заполнили сначала его тело, затем пытливо-ошарашенный мозг. Его зацепило. И зацепило крепко.

Когда на дым прибежали те, кому положено на это реагировать, они застали финал театрального действа - живописно валяющиеся вповалку вокруг потухшего костра тела и прапорщика, сидящего на корточках и счастливо, с глупой улыбкой на лице, взиравшего на людей, пытавшихся его поднять.

Вскоре, под Сенджараем, в составе 6-й роты Паша-Телеграмма попал в засаду. Чудом остался жив, получил сильный испуг и орден "Красной Звезды". Морпех воевал храбро и со сноровкой. Однажды летом на пешем переходе, при выдвижении в район засадных действий в составе группы мальчиков с автоматами, будучи "под дурью", он "нашел" свою противопехотку. Его не стало уже в вертолете, при транспортировке в госпиталь. В Союзе осталась дочка трех лет, старушка мама и стерва-жена, от которой, он и сбежал в Кандагар, где заслужил два ордена "Красной Звезды", погоняло "Дым" и общее уважение братвы второго засадного батальона.

Дождь

Мы шли до края и за край,
И в риске и в чаду,
И все, с кем мы знавали рай,
Нам встретятся в аду.

...Когда рота остановилась на очередной короткий привал, было уже ясно, что таким табором двигаться на злополучную вершину нельзя. Дальше подъем шел по склону, который освещался луной. Ротный произвел перегруппировку перед последним рывком.

Почему ротный выбрал Кубика - знали все. Но почему Кубик взял в напарники его - уставшего, измученного молодого - никто так и не понял. Кубик слыл в роте отмороженным - молчал, порой обкуривался "в дым", бил без предупреждения, охотно идя на обострение отношений. Их в роте было три земляка, призванных из Алтайского села. Под дембель из этой дружной компании алтайцев в живых остался только Кубик.

"Будешь идти след в след - "стоим - идем", стрижешь ушами, молодой ?", - вот и весь инструктаж.

Солдат двигался автоматически, порой с запозданием реагируя на условные сигналы Кубика. Усталость брала свое, пара полученных "подач" от Кубика только усилила напряженку. Луна светила предательски ярко, камни на склоне, отполированные ветром и солнцем, блестели, создавая иллюзию прошедшего дождя.

Подтянувшись на руках, Кубик резким движением перекинул тело на площадку карниза, затем, сидя на корточках, огляделся и... неожиданно встал во весь рост. Площадка ярко освещалась луной. На фоне черного звездного неба и сверкающих камней Кубик выглядел пришельцем из космоса. Его длинная искаженная тень только усиливала внеземной эффект происходящего.

Накопившаяся усталость убила остатки логики и страха голове молодого. Восприняв поведение Кубика как знак отсутствия опасности, он, громко топая, оступаясь, взобрался на площадку и подошел к дембелю.

Кубик повернулся к нему всем телом, словно прикрывая его, растрепанного, от чьих-то нескромных глаз. " Шнурки развязались", - голос Кубика был спокойным и слегка уставшим. "Где?", - не понял он. "На правом ботинке", - уже жестко, но тише произнес Кубик. Присев на левое колено, Кубик, не меняя интонации, сказал: "Спокойно, урод. У меня за спиной духи. Там точка с ДШК. Мы для них ,как в тире. Они прозевали нас, а мы их. Да не крути ты шарабаном, черт. Слушай сюда. Сейчас я встану и повернусь к ним. Ты из-за моей спины кинешь гранату -и сразу за тот камень", - Кубик слегка повел головой в сторону большого камня на краю площадки. Меж ним и склоном была небольшая щель.

Кубик медленно встал, отряхивая колено. "Шурави, бакшиш!",- раздался крик, и они услышали, как что-то покатилось к ним со склона ."Гранаты", - успел подумать молодой. Сильный толчок от Кубика кинул его на камень. Падая в щель лицом вниз, он на мгновение опередил одновременный взрыв нескольких гранат, накрывший всю площадку. Несколько тугих горячих ударов в спину и ноги заставили его инстинктивно вжаться в спасительную щель. Он слышал, как взорвалась ответная граната, брошенная Кубиком. Затем пространство вокруг него наполнилось какими-то упругими, теплыми струями воздуха. Что-то гулко хлопало, отскакивая от камней, повторяя ,словно эхо, равномерный кашель духовского ДШК. Он почувствовал неожиданную слабость, и с ужасом понял, что он самым бесстыдным образом засыпает, не имея возможности и сил противостоять нахлынувшей на него мягкой, приятной беспомощности. Растекаясь по каменной щели, он успел подумать: "Я так и не кинул гранату..."

...На улице шел дождь. Капли монотонно долбили по капоту и крыше машины. Струи воды на лобовом стекле размывали привычные контуры домов, проезжающих машин, спешащих куда-то одиноких пешеходов.

"Знаешь, о чем я сейчас думаю?", - Валерий рассеянно изучал унылый пейзаж через боковое стекло машины. "Я думаю о том, что в Афгане я хотел и не боялся, а сейчас хочу и боюсь", - ответил он сам себе, не дождавшись Саниного вопроса. "А я сейчас думаю о том, что ты чувствовал тогда, той ночью на "Кресте"", - Саня знал, что с Валерой лучше говорить, чем молчать об одном и том же. "Да я же тебе рассказывал про это уже тысячу раз!", - Валерий не смог сдержать своего раздражения. "Вот ты опять грузишь! Тебе надо это - ковыряться в прошлом?", - Валерий не всегда любил вспоминать войну. "Человеком управляют его прошлое и его привычки", - назидательно произнес Саня. "Тогда ты, брат, водолаз по жизни", - с явным удовольствием съязвил Валерий. - "Ну было, ну прокололся - бывает!"

Мутный поток грязной воды из-под колес обогнавшего их лэнд-крузера на секунду накрыл их восьмерку "с головой"...

...Мугаджары. Несколько разрушенных глиняных домов на границе зеленки и бетонки, что тонкой нитью уходила на запад к Кишкинахуду, а затем дальше к Гиришку, к Герату, к Кушке и, может быть, к кому-то из туркменов домой. Зеленка в этом месте резко отступала своим изумрудным массивом на юг, освобождая дорогу из своих цепких объятий и уступая место безликой выжженной солнцем пустыне.

Их группа из шестнадцати человек на двух БТРах высадилась ровно пятнадцать минут назад и должна была обеспечить "блок" на этом участке бетонки. Быстро все прошмонав, привычно проверив вероятные места минирования, они занимали позиции, приятно осознавая, что опередили противника.

Колонна опять задерживалась. Они торчали здесь, казалось, уже вечность. Солнце, не по-осеннему жаркое, палило их спины и лысые затылки, заставляя опорожнять и без того скудные запасы воды. Виноград был уже весь собран, и это тоже не скрашивало их напряженного ожидания.

Саня сидел на облюбованной им точке. Вытянув длинные ноги, опершись спиной о сухую глиняную стену разрушенной наполовину сушилки, он внимательно рассматривал виноградник в прицел, снятый им с АГээСа. "Ну что, пойдем за водой?", - предложение Зулпукара заставило его оторваться от наблюдения. "Пойдем," - Саня спрыгнул с сушилки, не без сожаления оставляя уже обжитое им место.

Этот колодец они нашли в прошлый раз, когда также по заданию обеспечивали прохождение колонны на блоке. Колодец находился всего в шести метрах от дувала, служащего рубежом занимаемой ими позиции. До колодца было метров сто плюс два дувала, увитых виноградной лозой. За ними начинался виноградник, через который духи выходили к бетонке. Но пока колонны не было. Не было духов. Не было уже и винограда. Только засыпающая осенняя лоза и это дурацкое солнце, которое уже опустошило два больших глиняных кувшина, бережно прижатых резиновыми ремнями из автокамер к белым внутренним стенкам их БэТэРа.

Зулпукар держал в руках два пустых, как ссохшиеся желудки молодых, эРДэВэ.

Колодец был вырыт духами. Но это принципиально ничего не меняло. Это была круглая яма в сухой земле виноградника диаметром около полутора метров и глубиной около пяти. Она была прикрыта крышкой, сплетенной из лозы. Покрытая пылью и забитая грязью, крышка была почти не заметна на земле, что легко превращало колодец в ловушку. Стенки этого глиняного стакана были покрыты углублениями для рук и ног для облегчения спуска. Саня, надев на шею оба пустых презерватива эРДэВэ и закинув автомат за спину, осторожно полез вниз. В колодце было прохладно.

Зеркало темной воды покрывали упавшие сверху листья с виноградной лозы и прочий мусор. Саня, широко расставив ноги в сделанных специально для этого выемках, упершись головой в стенку колодца, развел руками сор и ощутил тугое сопротивление воды. В круговороте воды всплывали какие-то частички. Саня заметил тельце мышонка, видимо, упавшего в колодец. Не испытывая ни сострадания, ни брезгливости, он аккуратно положил неудачника в одну из выемок в стенке и ,наконец, с долгожданным удовольствием ополоснул лицо холодной водой. В сумраке колодца, приятной прохладе и завораживающем круговороте воды казалось, что время остановилось. Саня напился, затем, набрав воды в оба эРДэВэ, смочил свою лысую голову. Сверху посыпалась сухая глина. Зулпукар, не дождавшись Саню, спускался в колодец. С трудом разминувшись на середине узкой шахты колодца, они поменялись местами - один направился вниз к воде, другой продолжил подъем. Сане оставалось меньше метра до края, что-то заслонило солнце, освещавшее шахту колодца.

Глаза медленно привыкали к дневному свету после сумрака колодца. Первым, что удалось разглядеть, была большая загорелая голень и стопа в сандалии из автомобильной покрышки.

Дальнейшее произошло в одно мгновение. Саня увидел, как в колодец прямо на него полетела граната. Он инстинктивно уклонился от падающего металла, прижавшись к стенке. Не дожидаясь автоматной очереди в упор, оттолкнувшись от стенки, он ухватился за ногу в сандалии. Водяной столб вместе с ударной волной сорвал его вместе с духом и швырнул головой вниз на дно глиняного стакана. С высоты четырех с половиной метров они рухнули на Зулпукара, уже взбивавшего в пену холодную воду колодца.

Полученный Саней удар по голове от приклада собственного автомата на короткое мгновение выключил его сознание. Открыв глаза, он увидел желтую мутную воду. Теснота колодца не позволяла ему двигаться. Зацепившись за что-то амуницией, он оказался зажатым головой вниз между Зулпукаром и хозяином колодца, пытающимся выяснить отношения с Зулпукаром. Саню окружала мутно-желтая мокрая тишина, наполненная неистовыми движениями чужих тел. Стараясь перевернуться на ноги, он молотил руками и ногами. Когда-то так желанная холодная вода, сейчас готова была хлынуть в его разрывающиеся от отсутствия воздуха легкие. Когда ему уже казалось, что он так и останется торчать головой вниз в этом колодце, неожиданно сильный рывок за спину изменил его положение и он, уже практически потерявший сознание, оказался лицом к лицу с духом, стоявшим с пепельным лицом по шею в воде.

Из всех дырок Саниной головы вытекала вода. Силясь глотнуть спасительного воздуха, Саня открыл рот, и его вырвало прямо в лицо мертвого духа. Пытаясь разобраться в случившемся, он повернул голову к Зулпукару. Разорванная щека Зулпукара сильно кровоточила, он учащенно дышал. На его немой вопрос Зулпукар поднял вверх из воды правую руку, сжимающую нож, когда-то приобретенный на проческе в городе.

Над их головой висело облако дикой смеси дыма, водяной и глиняной пыли. Запах взрывчатки был тошнотворен. Сквозь звуки капели стекающей со стенок колодца воды доносился шум яростной перестрелки. Осмотрев и ощупав друг друга, они осознали, что порванные осколками оба эРДэВэ, исцарапанное лицо Зулпукара и страх утонуть в этом глиняном стакане - единственное, что осталось у них на память о знакомстве с духом.

Измазанные грязью, они стояли в холодной воде. Словно в напоминание им о возможности превращения этого колодца в общую могилу, в одной из выемок стены на уровне головы мертвого, прижатого теснотой колодца к стене духа на листе виноградной лозы лежала маленькая тушка мышонка, так бережно укрытая Саней. Мокрые глиняные стенки колодца обещали им нелегкий подъем, который к тому же мог оборваться одной короткой автоматной очередью...

Когда они, чертовски уставшие, наконец-то перевалились через край колодца, все уже закончилось без их участия. В бригаде еще долго показывали на них пальцем. Колодец, ставший могилой для голоногого неудачника, засыпали, взорвав в нем фугас, найденный саперами на дороге...

Нелепость, почти стоившая им жизни, там, где своя жизнь продлевается смертью врага...

...Саня сидел на кухне и слушал рассказ Димы-Миротворца. Отслужив в Югославии, помотавшись, Дима тормознулся в известном на всю страну подразделении, где, по его словам, он с удовольствием освобождал чужие сердца от ненависти. Их когда-то познакомил Валерка.

"...Понимаешь, все нелепо как-то вышло. Я сам разговаривал с этими парнями. Они не уроды совсем. Просто день был тогда тяжелый - шел дождь, вызовов было много, в общем, нелепо все вышло. Они сами не поверили, когда увидели, что сделали. Да он и сам как-то странно повел себя. Зачем он так сделал ? Он никогда так не шутил...

В тот вечер, подбросив меня до дома, перед тем, как поставить машину на стоянку, Валера заехал на заправочную станцию. Дождь не прекращался с утра . Было уже поздно. Увлекшаяся своим партнером королева заправки долго не подходила к пульту. У Валерки был тяжелый день, и заканчивать его так по-хамски он не хотел. Когда дама, не скрывая своего раздражения, наконец появилась на своем рабочем месте, терпение закончилось бы и у святого.

Что Валера сказал ей, никто уже не узнает. Но то, что сказанное им, не понравилось ее кавалеру, можно было предположить. Когда Валера заправил машину и уже сел в нее, этот дамский угодник подошел к Валериной восьмерке. В общем, они "поговорили". Наряд милиции, неожиданно быстро подъехавший по звонку заправщицы, испугавшейся за жизнь своего кавалера, крепко "уснувшего" под дождем после "беседы ",тормознул его, выезжающего с заправки.. На вопрос Валеры о причине их беспокойства, стражи общественного порядка, отягощенные автоматами, бронежилетами и свалившимся на них сверху вместе с дождем чувством собственной значимости и ответственности за происходящее, пригрозили Валере справедливой расправой. Их убогий вид, зачамканные броники и пукалки-АКаэСУ вернули Валере уже утраченную им радость в этой жизни.

Валера достал из бардачка машины игрушку сына - добротно изготовленную желтолицыми творцами детского счастья копию "Ругера" P-85 и вышел из машины. Двое "бойцов", стоявших у Валериной восьмерки, сразу легли на мокрую, хорошо освещенную площадку заправочной станции. Третий "боец" начал стрелять из короткого автомата.

Из выпущенных им 18 пуль только одна попала в стоящего у своей машины улыбающегося Валерку. Он так и запомнился им, лежащим на земле под дождем, смотревшим на него снизу, весело улыбающимся...

Дальше все было делом техники - протоколы, складные показания и изъятая как вещдок игрушка Валеркиного сынишки. "Предмет, похожий на пистолет" видели только те двое , принявших положение "к бою". Стрелявший его не видел, но видел "отжимающихся" товарищей и улыбающегося водителя ВАЗ-21083.Целые сутки шел дождь..."

Саня с Димой-Миротворцем еще посидели на кухне. Миротворец пить не стал, а предложил "дунуть" в память о Валерке. Они вышли на лестничную площадку. Уже давно забытый "дым" заполнил Санины легкие. Он сидел на холодных ступенях, уставившись в заплеванную ступеньку лестницы и вспоминал их последний разговор, тогда в восьмерке.

...Дождь все шел и шел... Капли монотонно долбили по капоту и крыше машины.

"Слушай, Валер, а Кубик погиб?", - Саня задал, пользуясь случаем, давно мучавший его вопрос. "Да нет, он тогда выжил. Его "сдуло" с того карниза. Он меня потом еще выковыривал из той щели, мне ведь задницу и ноги только посекло тогда. Я его еще спросил со страху, буду ли я жить. Он мне сказал, что пока не время, а когда надо будет, он за мной придет. Так прямо и сказал. Его зарезали на второй день после возвращения домой, на дискотеке. Кто-то из "откинувшихся" местных авторитетов. Туда еще потом дембеля из роты отбыли всем призывом. Шум был, стрельба. Мать Кубика всех уговорила простить местных уродов. Туда каждый год раньше ездил кто-нибудь из наших. Сейчас, наверное, уже реже. Я тоже ездил, косить меня его отец научил". Валера замолчал и потом добавил: "Вчера во сне Кубика видел. Он ,как в тот раз, перед тем карнизом, стоит и в глаза мне смотрит, типа, проверяет - струшу я или нет. Потом так головой мотнул в сторону и говорит: "Ну что, молодой, пойдем?". И я пошел за ним ,и мне так легко стало, дышится так свободно, словно после дождя ...".

Саня с Миротворцем попрощались у подъезда. "Да, жизнь прожить, как по минному полю пройти", - прощаясь, произнес Миротворец. "Да, это как за водой сходить", - согласился с ним Саня. "Все там будем", - подвел после долгой паузы итог Миротворец. "Тогда бросай курить эту дрянь, иначе я этого не вынесу ",- предупредил его Саня. " А там без этого совсем загнешься," - нашел оправдание "Миротворец". И они разошлись обменявшись на прощание крепким рукопожатием. Каждый пошел своей дорогой.

Саня шел и вспоминал слова Валеры: "Когда ты родился, все вокруг смеялись, а ты плакал. Умереть надо так, чтобы все вокруг плакали, а ты смеялся". И у Валерки это получилось...

Старый анекдот

"Таверна на диком Западе. Заходит ковбой. Дым коромыслом, толпа. За крайним столиком, заваленным объедками и пустыми стаканами, опустив голову в огромной шляпе, спит бродяга. Подходит ковбой, занимает свободное место. От бродяги исходит ужасный запах, но - делать нечего, других свободных мест нет. Ковбой заказывает стаканчик себе, стакан бродяге и вдруг узнает в нем своего старого друга. "Билл, ты ли это, дружище?" -- восклицает ковбой. Бродяга уныло смотрит на ковбоя и, с трудом узнавая его, говорит: "Да, это я, Джон". "Что случилось с тобой, старина? Глазам не верю! Где твой пистолет, шляпа, дерзкий взгляд? Что убило в тебе того лихого парня, каким ты был 10 лет назад?" -- спрашивает ковбой. "О, это длинная история, Джон. Но, если ты хочешь, я ее тебе расскажу," -- начинает свой печальный рассказ бродяга Билл.

"Помнишь, Джон, у меня была кобыла? Ну, ты еще хотел ее у меня выменять на винчестер? Так вот, проезжаю я через этот убогий городок лет так 8 назад. Жара! Пить хочется -- сил нет терпеть. Заезжаю я в эту чертову таверну, заказываю стакан виски. Только я собрался опустошить его, оросить пустыню моего желудка, как вдруг слышу крики и шум снаружи. Выхожу и вижу: два индейца лупят мою лошадь по морде! Я, конечно, выхватываю свой кольт и хлопаю этих уродов на месте! Расстроенный сажусь на свою кобылу и еду в горы.

Проходит еще два года. Еду я опять через этот городишко. Ну, думаю, сейчас уж я точно выпью виски! Нет же, снова , как только я поднес стакан к пересохшим губам, на улице раздались глухие удары и шум. Я выбегаю, так и не выпив виски, и вижу: пятеро индейцев лупят мою лошадь. Я стреляю, укладываю этих наглецов и опять уезжаю без виски!

И вот, спустя три года после того наглого наезда, я опять оказываюсь в этом городе. И я хочу выпить! Привязываю лошадь у салуна, беру стакан виски, поднимаю его, прислушиваюсь... На улице тишина! Я радостно опрокидываю в себя содержимое стакана. Виски еще не успело разогреть мое тело, как с улицы доносится душераздирающий вопль. Я выбегаю на улицу... И что ты думаешь? Это кричала моя умирающая лошадь! В одно мгновение ее разорвала на части огромная толпа индейцев. Тогда я выхватил свой кольт и расстрелял в толпу этих раскрашенных попугаев весь запас патронов. Я дрался как лев! Я рвал их руками и зубами! Но вынужден был отступить. Когда ночь накрыла город, я тайком пробрался к салуну и похоронил свою бедную кобылу. Джон, ты помнишь, какая у меня была гнедая?! И вот, Джон, я уже три года, в память о своей гнедой, ношу у себя на шее ее копыта, которые я ей отрезал, перед тем как закопать в эту проклятую землю".

"Вот так дела, Билл!" -- удивлено вскричал Джон. "Так это воняют копыта твоей гнедой?" "Нет, Джон, это воняют мои носки. Но ты все равно так ничего и не понял," -- печально проговорил Билл. Он был обречен на непонимание".

Чувствовалось, что старик рассказывал этот печальный анекдот уже не в первый раз. И, конечно, с каждым разом история дополнялась новыми колоритными подробностями. В купе они были вдвоем. Впереди у каждого было много времени для раздумий. Они вместе сели в Новосибирске, впереди их ждала Алма-Ата. Валериным попутчиком был старый еврей, ехавший погостить к своей дочери. Разговор начался ненавязчиво. Борис Абрамович Дрейзин, врач, еще в Отечественную был полевым хирургом. Несмотря на возраст, его глаза сохранили озорной блеск и это подтверждало его неподдельный интерес к жизни и к людям. Старик продолжил разговор.

"Вот посмотрите, Валерий, какая жизненная ситуация описана в анекдоте. Ковбой -- дерзкий молодой человек, на его счету не одна победа. Будучи сломленным в последнем неравном бою за жизнь своей кобылы, которую очень любил и ценил, он слоняется из кабака в кабак с ее копытами на шее в знак траура. Очевидно, что для этого парня нет будущего и нет настоящего. Он живет в прошлом. И пахнут, конечно, его носки, но он этого не замечает. Его нет с нами. Он - в прошлом, а там запаха его носков нет!

Когда люди думают о прошлом, они часто восклицают с досадой: "О, черт возьми! Как я мог так поступить? Это же так глупо." Если чувство вины, связанное с каким-либо событием в прошлом, достаточно сильно, то человек может на несколько месяцев, а то и лет впасть в состояние постоянного сожаления. Драгоценное время и энергия уходят на то, чтобы сожалеть о сделанном или, наоборот, об отложенном, сказанном или утаенном, начатом или безнадежно заброшенном. Это нелогично, Валерий. Это абсурд.

Вам, Валерий, приходилось когда-нибудь раскаиваться в содеянном? "Ах, если б все вернуть! Я б поступил не так!" На самом же деле, Вы поступили так, как могли поступить, и, если бы снова вернулись в ту ситуацию при тех же обстоятельствах и при этом испытывали те же эмоции, то Вы поступили бы в точности так же, как поступили. Если Вы считаете, что допустили в прошлом какую-то ошибку и сожалеете о ней, -- это свидетельствует только о том, что теперь Вы стали другим, более зрелым человеком. Если же Вы не изменились, то Вы будете чувствовать по отношению к какому-нибудь своему поступку то же самое, что чувствовали, когда его совершали.

Отношение к своему поступку у нашего ковбоя не изменилось, как и он сам. Он полностью принадлежит прошлому, которое в нашем анекдоте пахнет не лучшим образом. Вот такая милая поучительная история, молодой человек. Я Вас, наверное, утомил? Давайте спать -- это лучший способ обмануть себя и время".

…Группа во главе со взводным втянулась в кишлак. Восемь усыпанных белой пылью, пропитанных потом и усталостью тел, почти не отбрасывая тени на сухую чужую землю, осторожно продвигались по узкому проулку. Он шел в середине. На нем был "лифчик", автомат, РДэ и 148-я рация, которую пришлось принять у оставшегося на броне радиста -- парень порвал связки на правом голеностопе.

Шли в привычном ритме прочески. Кишлак был небольшой -- две улочки домов и дувалов на границе зеленки. Странная тишина кишлака угнетала. Было слишком тихо. В конце проулка, упирающегося в дувал с изумрудной стеной зелени позади него, стояла подбитая и брошенная БМПэшка, уткнувшаяся своим акульим носом в пробоину в стене. Ему часто доводилось встречать подобные памятники энтузиазму первых боев. Было видно, что машина стояла не первый год, и на ее корпусе были видны следы бессмысленного расстрела уже мертвой брони.

По знаку взводного все замерли, прижавшись к дувалам. За стеной с непонятной периодичность раздавался стук. Словно кто-то тихо стучал камешком о камешек. Звук был настолько тихим, что показался сначала просто случайным. Судя по напряженным лицам ребят и по тому, как они переглядывались, он понял, что стук слышат все.

В пролом возле убитой БМПэ была видна густая зелень сада, наполненного желанной прохладой и влагой. Рация, висевшая на груди Валерия, шипела и хрипела на дежурном приеме. Взводный подошел к нему и начал передавать доклад ротному. Кто из них первым услышал этот свист он так и не понял.

Неожиданно у них за спиной появились два молодых духа. Их первым увидел замыкающий группу туркмен с пулеметом, когда все остальные дружно повернулись в сторону пролома возле БМПэ на негромкий, но четкий свист. Пулеметчик что-то прокричал, все дернулись и увидели, как два еще безбородых щенка, обкуренные в дым, подбадривая себя криками, одновременно целятся по ним из "мух". Дальше -- как в кино: замыкающий дает по духам длинную очередь. Валерий видит, как пули из ПК огненной струей рвут тело одного из духов. Тот, падая, успевает выстрелить из гранатомета, но неточно. Граната летит мимо пулеметчика, рикошетит от дувала и разрывается между ребятами, пытающимися кто стрелять в ответ, кто спрятаться за мертвой бронемашиной, кто прижаться к глиняной стене. Второй дух, тоже уже продырявленный, стреляет из "мухи" прицельно, граната разрывает пулеметчика буквально на пельмени.

Почти одновременная смерть троих прекращает неожиданно начавшуюся стрельбу. Все на мгновение замирает, раненные осколками ребята кричат, в поднятой разрывами "мух" пыли лежат два мертвых паренька в неестественных позах. Между ними и группой лежат останки их товарища. Мир не перевернулся.

Рация начинает вопить голосом ротного, спрашивая об услышанных разрывах и стрельбе. Валерий смотрит по сторонам. Трое из группы серьезно ранены осколками выстрела из гранатомета. У одного порван правый бок, двоих зацепило в спину. Всех троих пытаются привести в себя. Прошло буквально несколько секунд. Валерий в замешательстве склонился над останками тела Мухамеда. Кто знал, что этот парень так плохо кончит…

И тут опять раздался свист, громко и вызывающе.

На голове того человека с густой черной шевелюрой не было чалмы. На нем была зеленная футболка, поверх которой был надет бронежилет, опоясанный пулеметной лентой через плечо. На ногах -- белые кроссовки. Дух стоял в проеме стены, и казалось, что сейчас он кивком головы пригласит всех в райскую прохладу сада. Но этого не произошло. Взводный и еще кто-то из ребят успели-таки первыми открыть стрельбу. Дувал вокруг этого красавца накрылся облаком пыли от пуль, рвущих стену, но, увы, не задевающих духа. Он так и стоял в проломе с пулеметом и поливал их плотным огнем. Он дарил смерть налево и направо, сам каким-то чудом избегая ее. За его спиной кто-то упал, но дух продолжал стрелять, и его пулемет охотно выполнял все его желания, посылая пули почти в упор.

Почти каждая из них достигала своей цели, опрокидывая в пыль молодые сильные тела. Время замерло, давая смерти возможность сполна собрать свой урожай. Спасения не было в запоздалых разрывах гранат, разбрасывающих осколки по узкому проулку. Валерий тоже стрелял, он видел, как ответным огнем автоматов были сброшены с брони БМП выползающие из сада духи. И только пулемет в проломе продолжал стрелять и стрелять. Валерий почувствовал сразу несколько тугих горячих ударов в грудь и предплечье. Его опрокинуло на спину, он упал, раскинув руки и выронив автомат. Жжение в груди переходило в нестерпимую боль, отнимая силы и прогоняя сознание. Словно в тумане, он видел, как последним упал взводный. Все было кончено.

Валерий лежал на спине. Пуля, пущенная пулеметчиком в его грудь, попала в корпус рации и, срикошетив, зацепила левую щеку. Глаза, слипшиеся от запекающейся крови, с трудом удалось открыть. Первое, что он увидел -- белые кроссовки пулеметчика. Тот, казалось, говорил сам с собой на непонятном языке. Вдруг он гортанно что-то прокричал в сторону пролома. Ему ответили. Еще мгновение кроссовки постояли на месте и затем начали дикий танец. Вращаясь вокруг своей оси, пулеметчик, что-то громко и резко выкрикивая, продолжал расстреливать уже лежащие на земле тела. Он стрелял, крутясь на месте, увеличивая скорость вращения, а горячие гильзы сыпались на тело Валерия...

От резкого толчка вагона Валерий проснулся. В купе тускло горел дежурный свет. Слышался ритмичный стук колес. Старик, склонившись над ним, пытался разглядеть лицо Валерия и понять причину ночного кошмара. "Я кричал во сне?" -- спросил старика Валерий. "Да, ты кричал, сынок. Что, старые раны?" -- старик пытался заглянуть в глаза Валерия. "Нет," -- ответил Валерий и подумал про себя: "Это прошлое, старик, но ты все равно так ничего и не понял…"

Самый легкий день был вчера!

Над его головой был белый куполообразный потолок. Голова гудела, создавая какую-то непонятную вибрацию в теле, которая импульсами уходила в ноги, возвращаясь нестерпимой болью. Он судорожно приподнялся на локтях. Очередной приступ боли кинул его голову на подушку, но даже это не смогло заглушить тот поток чувств, который нахлынул от увиденного.

Его поразило не столько отсутствие ног, сколько издевательски четко набитые канты на солдатском одеяле, заправленном на его кровати. Укладывая его обрезанное, порванное осколками тело, одеяло откинули ровно на столько, на сколько требовалось, чтобы прикрыть тело раненого. Ниже его колен одеяло лежало нетронутым, сохранив набитые привычной солдатской рукой канты. Нетронутость одеяла вызывающе демонстрировала безразличие к происшедшему - он теперь занимал ровно наполовину из того, что ему было положено. Граница этой действительности проходила по его кровоточащим культям.

Он еще не до конца осознал занимаемое им положение и продолжал воспринимать мир через призму старых, не разрушенных новой действительностью ощущений. Болели несуществующие ампутированные ноги. Дырки в руке и животе не волновали его. В его контуженной голове периодически всплывала одна единственная мысль - "Живой, зачем живой?" Пытаясь объективно оценить все происшедшее с ним, он старался найти выход из положения, в котором оказался.

Его жизнь разделилась на две части - до того и после того. Эти две части его жизни, словно куски разбитой мозаики, создавали в голове хаос цветного калейдоскопа из событий и людей. В его жизни не было ничего похожего, опираясь на что, он мог бы определить для себя новый порядок вещей. Он интуитивно чувствовал, что необходимые ему знания и навыки находятся внутри него самого, но взрыв проклятой мины перевернул все верх дном.

Единственным ресурсом, которым он располагал, из которого он черпал все свою уверенность, было время. Он почти физически ощущал, что он находится в самом центре образовавшейся при взрыве воронки, в которую его затягивает проносящийся через него поток времени. Стремительное движение жизни пронзало его тело, мозг, не увлекая его за собой. Он реально осознавал, что жизнь, словно вода в несущемся горном потоке, обтекает - не в силах разрушить - преграду непоколебимой монолитности его сознания, корнями уходящую в его прошлое.

Он ощущал себя уже упавшей песчинкой в песочных часах своей судьбы. Плотность событий последних месяцев говорила о том, что предписанное ему событие должно произойти - и оно произошло. Теперь он полностью, как та упавшая песчинка, принадлежал прошлому, находясь в ожидании, когда судьба снова перевернет его песочные часы.

Не выработав новых категорий, он мыслил старыми, опираясь на бесценный опыт выживания, который подсказывал простые истины, от практичности которых он не мог отказаться. Он медленно извлекал эти факты из прошлого, выстраивая их них фундамент, основу пирамиды своего нового сознания.

Однократность, непоправимость, невозвратимость всего совершающегося с ним было той формой, в которой судьба является человеку. Он понимал, что всякий факт есть случайность, непредвидимая и заранее неустановимая. Но, анализируя случившееся, он также осознавал, что ход и дух будущего, как для отдельного человека, так и для целой группы людей, неслучайны, что, благодаря свободному решению действующих лиц, это развитие может, правда, либо завершиться великолепным концом, либо подвергнуться опасности, захиреть и погибнуть, но не может быть изменено в своем смысле и направлении.

Факт есть нечто однократное, это то, что было или будет в действительности. Истина есть нечто, что вовсе не нуждается в реальном осуществлении для того, чтобы существовать в качестве возможности. Судьба имеет отношение к фактам, связь причины и действия есть истина. Это было ему известно, именно поэтому жизнь связана с одними только фактами, только из фактов состоит и только на факты направляется.

Чтобы узнать - необходимо время.
Чтобы стать - необходимо именно это время.

..."Будешь жить по Уставу - завоюешь честь и славу!". Плакат висел на стене, напротив его койки. Он засыпал и просыпался, читая этот лозунг.

Было очередное ночное построение. Отжимания, качание пресса, гладиаторские бои и, как несбыточная мечта, отбой. Окончательно ошалев от усталости, уже не мечтая о возможности выспаться, он стоял и смотрел перед собой на проклятый плакат с лозунгом.

О чем задумался, череп?" - вопрос сержанта вернул его в казарму. "Будешь жить по Уставу - завоюешь честь и славу!" - прокричал он в ответ. Сержант смотрел в его глаза, качаясь с пятки на носок. "Делать то, что тебя заставляют делать, легче всего. Труднее делать то, что положено делать, невзирая на обстоятельства. Поэтому запомните простое правило, черепа: "Знать и не действовать - это все равно, что не знать! Ты можешь не знать, но ты обязан быстро учиться! Поэтому не думай об этом, а делай это!" - сержант был явно доволен такой концовкой. "Отбой, черепа!" - раздалась долгожданная команда.

Было очевидно, что они не смогут получить сержантские знания без того, чтобы не прожить жизнь от курсанта до сержанта. Это делало возможным их воспитание в стиле познания внутренних возможностей и постановки задач.

Но для того, чтобы делать, как и во всех других случаях, они должны были иметь время и возможность освоить новое. И это были необходимые средства для приобретения тех сил, при помощи которых может быть сделано намного больше, чем без них. Как только эти силы приобретены, появляются и возможности использовать их...

До конца начала оставалось еще три месяца...

Если видишь, что борьба бесполезна - сражайся с удвоенной силой.

...Когда они все же прорвались к окруженным, увиденное он запомнил на всю жизнь.

Солдаты, размазывая слезы по лицам, покрытым толстым слоем пыли, не стеснялись своих эмоций. Сменяя друг друга, восемь человек долбили основание дувала, отделяющего их от раненного в бедро товарища, упавшего со стены на другую сторону. Духи отсекали их огнем, не давая шансов перелезть через дувал. Двое предпринявших эту попытку были ранены. Они перекидывали раненому подсумки с магазинами к автомату. Кидали ему гранаты. Огнем АГСа пытались поддержать раненного товарища, отстреливавшегося от приближающихся к нему духов. Ребята долбили дувал всем, что было у них под рукой.

Он поразился, увидев, какую работу они смогли проделать почти голыми руками, умудрившись буквально прогрызть дувал насквозь.

Когда дыра в основании дувала была почти пробита, их товарищ получил еще одно ранение в правое плечо. Истекая кровью, теряя сознание от нестерпимой боли, раненый не выдержал напряжения, и взорвал себя гранатой. Духи, видя бесполезность своей попытки взять его живым, отошли.

А они все же долбили эту дыру, зная, что его уже нет в живых Их товарищ не дождался их ровно восемь минут. Спустя пять минут после взрыва гранаты духи свернули кольцо. Через восемь минут после взрыва гранаты ребята пробили дыру в основании дувала. Еще через пять минут к ним пробилась другая группа…

И вот сейчас, не скрывая своих эмоций, двое из последней смены, пробившие эту дыру, плакали как дети. Тело их товарища лежало перед ними. Они все же протащили его в эту чертову дыру, не признавая бессмысленность совершаемого ими...

Лежа на госпитальной койке, он начинал понимать, что время наступления смерти целиком зависит от того, как и когда была поражена жизненно важная сила человека. Он видел как, например, тяжелая травма может убить человека мгновенно, тогда как другие, менее концентрированные атаки на здоровье человека, вызывали слабоумие, потерю самообладания, дезорганизацию воли.

Жить, жить и жить" - это должно быть единственным и непреклонным решением", - так он понял тогда смысл происшедшего.

Однако, до того как равновесие восстановится, оно будет нарушено. Кто-то будет первым.

"Главное сейчас для тебя - научиться жить без ног", - хирург ободряюще похлопал его по плечу на перевязке, когда бинты были сняты и легкие окончательно устали от крика. Он понял, что они будут первыми.

Огромная страна не смогла выделить совсем небольшие средства для того, чтобы развивать социальную реабилитацию - и вовсе не потому, что этих средств не было. Не было другого - целей, а поэтому заниматься этим было нецелесообразно.

Ампутация -через войну - у раненных людей возможностей значимого проявления их сущностных сил превращала человека в противоположность себе самому. "Ограничивающие манипуляции" экономичны по затратам и весьма действенны по результатам. Это было прекрасно известно государству. Что давала такая ампутация возможностей? Она давала государству антипода того человека, которого оно отправляло на войну.

Ограничивая подобным образом ребят, государство имело возможность манипулировать ими, раздавая им льготы, лишив их собственных возможностей, собственных целей. Цель всегда неотделима от инструмента ее достижения: каждой цели соответствует свой инструмент,

У него была теперь одна цель, был единственный инструмент для ее достижения - его протезы, как символ человеческой боли и терпения. Он понимал, что его жизнь - это много-много дней, которые боль превратит в бесконечность. Когда земля уходит из-под ног - прыгай дальше. Если не знаешь что делать - делай шаг вперед. Война план покажет, главное ввязаться в драку, а там будет видно.

"Рыба тактически выигрывает, ощущая вкус червяка, но стратегически проигрывает, оказавшись на крючке". Хокку, поэзия. "Никогда не вступай в навязанную тебе противником схватку - лучше вовремя отступить, чем позже перешагивать через собственный труп", - проза жизни.

Самый легкий день.

Белые стены, белые простыни. Покой и тишина. Об этом он мечтал все время службы. Сейчас это воспринималось совсем иначе.

Рядом сидел комбат. Пришедший с ним замполит роты принес новую парадку, тельник, берет, знаки, два РД, набитые кандагарскими гранатами, инжиром, яблоками, голландским лимонадом "Си-Си".

"Вот здесь в пакете 500 чеков. Это тебе от батальона, на первое время", - комбат положил на подушку простой солдатский конверт. "Чем будешь заниматься на дембеле, сынок?" - спросил комбат. Стараясь выглядеть бодрым, он ничего другого не придумал, как ответить: "Буду табуретки делать и на базаре продавать".

Жгучая боль в ногах ударила по контуженной голове - комбат резким движением поднял его за простыню, обернутую вокруг его обрезанного тела: "Узнаю, что ты чмонеешь на гражданке как хлястик, сержант, - лично приеду и урэкаю тебя, понял? Запомни, сынок, самый легкий день был вчера! Война для тебя только начинается...".

Утром должен был быть самолет. Братва из роты уже затарила его, конкретно нашпиговав повязки на животе и руке пятаками чарза для подогрева кандагарских "рексов" в госпиталях Союза. Только что ушли его комбат с замполитом.

Он еще до конца не осознал занимаемого им положения, продолжая воспринимать мир через призму старых, не разрушенных новой действительностью, ощущений. Болели несуществующие, ампутированные ноги. Дырки в руке и животе не волновали его. В контуженой голове периодически всплывала одна единственная мысль - "Действительно, самый легкий день был вчера!"