Юлия БЕЛЯЕВА и Евгений БЕНИЛОВ

В Бирмингeме обещают дождь

---

      Первый из нижеследующих отрывков описывает реально произошедший разговор, второй является вымыслом. Представляя их на суд читателя, я не пытаюсь поразить искрометными метафорами или тонкой игрой слов - как у всякого математика, язык мой сух и чересчур точен.
      Этот рассказ адресован любителям неожиданных поворотов, сплетений и пересечений сюжетных линий.

1.

      Я познакомился с Денисом Саломахой много лет назад, вскоре после того, как тот появился в НИИАНе. Близки мы однако не были, ибо работали в разных лабораториях, да и личных дел никогда не имели - так как был он комсольцем-активистом, а я наоборот: читал исподтишка Солженицына, ездил на дачу академика Сахарова пить водку с сахаровским сыном Димкой и вообще выражал свое недовольство всеми доступными мне полубезопасными способами. В качестве комсомольского работника Саломаха казался мне фигурой противоречивой: при вполне соответствующей внешности (высокий, кровь с молоком детина) он имел несколько странные манеры. Большую часть времени он пребывал в угрюмом и нелюдимом состоянии, иногда сменявшемся доходящей до крайности, назойливой общительностью. И что уж совсем нехарактерно для комсомольского вожака, он был довольно сильным ученым и вполне мог сделать карьеру, не прибегая к общественно-политическим трюкам - уж не знаю, зачем они ему понадобились. Впрочем, наблюдал я его нечасто: в коридорах Института, несколько раз на почему-то непрогулянных комсомольских собраниях и один раз, в течение трех пропитанных алкоголем дней - на "картошке".
      А когда грянула перестройка и комсомольские собрания вместе с поездками на картошку стали достоянием истории, мои встречи с Саломахой стали и того реже. В предпоследний раз я встретил его на почти безлюдном митинге уже давно разрешенного и потому никому не нужного Демократического Союза, где он отчаянно спорил с каким-то недоделанным демократом о диктатуре пролетариата. Обуреваемый удивлением, я остановился послушать, однако, в чем заключался предмет их разногласий, не уловил: оба вроде бы утверждали, что диктатура - это плохо. На меня они не обратили ни малейшего внимания - из чего я сделал вывод, что Саломаха меня не узнал.
      В следующий - последний - раз мы встретились в Англии в 1993 году, где я к тому времени жил и куда он, получив грант Королевского Математического Общества, приехал на конференцию. Внешность он имел все еще импозантную, но выглядел несколько старше своих тридцати пяти лет - что подчеркивалось его одеждой (особенную жалость вызывала поддетая под пиджак желтая душегрейка). Саломаха подошел ко мне в первый же день конференции; к моему удивлению оказалось, что он помнит меня во всех подробностях - за исключением, пожалуй, строгача, вынесенного им за мои систематические прогулы комсомольских собраний. О моих делах в Англии Саломаха тоже оказался осведомлен, так что мы, главным образом, говорили о нем. В отличии от большинства комсомольских боссов, в бизнес он почему-то не подался и продолжал заниматься наукой; а на досуге развивал новую социальную теорию, в которой (помимо рабочих, крестьян и буржуазии) фигируровал класс воров. Дабы смягчить его классовый антагонизм, я угостил его пивом; а уж после того, как я сочувственно выслушал полный набор жалоб на неправедность мира, отделаться от него стало положительно невозможно. Он таскался за мною по пятам, систематически не давая общаться с приехавшими из России старыми друзьями, влезал с дурацкими разговорами и вообще всячески отравлял мое существование. Периоды нелюдимости и общительности, между которыми он осциллировал в прежние времена, скрестились теперь в один уродливый гибрид: он говорил почти все время, но нес при этом не веселую беззаботную чушь, а нечто угрюмо-агрессивное, направленное в адрес Ельцина, Жириновского, демократов, коммунистов, мафии, Российской Академии Наук в целом и директора НИИАНа академика Шаврентьева в частности.
      Разговор, который я хочу описать, произошел вечером последнего дня конференции.
      Из Международного Центра Конвенций мы вышли около семи; перед нами шумела плотная, как театральный занавес, пелена дождя и позади нее - славный город Бирмингeм. Нас было четверо: вышеупомянутый Денис Саломаха, обосновавшийся в Америке Леша Громов, моя бывшая однокашница Юлечка Вторникова и я. Мы были слегка "подшофе" (что являлось результатом после-конференционного банкета), однако душа просила еще - и мы решили заглянуть в расположенный неподалеку паб. Сгрудившись вчетвером под два имевшихся зонтика, мы прошли двести метров по вымощенной коричневым кирпичом дорожке вдоль Гранд Канала и через пять минут уже сидели, попивая пиво и поедая картофельные чипсы на втором этаже уютного английского кабачка. Несмотря на проливной дождь, посетителей было много, но нам посчастливилось найти свободный столик у окна; кругом шумели разогретые алкоголем и отсутствием необходимости идти завтра на работу англичане.
      Как это часто бывает в разговоре когда-то близких, но давно не видевшихся друзей, беседа прыгала с темы на тему, вращаясь, в основном, вокруг судеб наших коллег по НИИАНу: мы с Лешкой задавали вопросы, остальные отвечали. Некоторое время обсуждался бывший директор Коршунов, укравший у вверенного ему института триста тысяч долларов, - более всех его ругала непримиримая в вопросах морали Юлечка. Постепенно тема была исчерпана; "Не-ет, друзья, - подвел черту своей любимой присказкой Леша Громов, - порядочный человек всегда остается порядочным и даже не колеблется!"
      - А я не согласен. - вдруг выпалил Саломаха.
      - Не согласен с чем?... - приподняв бровь, поинтересовался Лешка.
      - С тем, что не колеблется. - Саломаха с мрачным хлюпаньем втянул в себя пиво, - Колеблется. Я вот, к примеру... - он пожевал губами в поисках подходящего слова, - в общем, как это сказать...
      Наступила удивленная тишина.
      - Ну что ты, Денис! - с приторной задушевностью и ангельским выражением лица вмешалась Юлечка Вторникова, - В каких-то мелочах ты, может, и колебался, но уж в серьезных-то случаях, я уверена, поступал, как подсказывала совесть.
      - Я про серьезный случай и говорю. - отвечал польщенный ее вниманием, но не оценивший сарказма Саломаха, - И насчет совести своей тоже заблуждаться можно... - он неопределенно махнул рукой и умолк.
      Под потолком паба клубился табачный дым; игравшая в смежном зале ритмичная танцевальная музыка - в отличие от занавесок на окнах - оставляла впечатление стерильной.
      - Да ты, наверное, пьяный был. - с фальшивым сочувствием предположил Лешка Громов, - Спьяну иной раз такое выкинешь - сам потом не веришь!
      - Да нет, трезвый, как стеклышко, - Саломаха недоуменно наморщил лоб, словно чему-то удивляясь, - То есть, началось-то оно спьяну, но потом... Это, вообще-то, долго рассказывать...
      - А нам торопиться некуда. - находчиво парировал Лешка.
      Я откинулся на стуле, приготовясь слушать. (Саломаху было немного жаль: парень шел в расставленную ему ловушку, задрав хобот и размахивая похожими на лопухи ушами.)
      - Однажды я спьяну полез к одной... даме. В нашей комнате сидела. - Саломаха неуверенно огляделся по сторонам, - Это было давно, еще до НИИАНа. - он неопределенно махнул рукой куда-то за плечо. - Короче, в здравом уме я бы к ней никогда...
      - Что, такая крутая? - поинтересовался Лешка.
      - Наоборот, - отвечал Саломаха, - невзрачная такая, домохозяйка... не особо молодая, не особо красивая - что называется, приличная женщина. - он неприятно осклабился, - И что мне вдруг вступило? Праздник, помнится, какой-то был... на работе праздновали. Она к тому времени уходить собралась. Пошла, значит, к нам в комнату пальто надевать - а я за ней.
      Он окинул взглядом окружающих и опустил глаза в свой стакан.
      - Пьян был ужасно - и почему-то совершенно не сомневался, что она мне не откажет: ну чем я не хорош для такой тетки? - он неловко развел руками, - Она типа увещевать меня пыталась, а я ничерта не понимал, лез внаглую... Короче, пока она меня отпихивала - я член достал и ей в руку сунул. Смотри мол, как я тебя хочу!...
      Я поперхнулся пивом и стал мучительно откашливаться.
      - И как она до него дотронулась, по ней - как током... - Саломаха усмехнулся каким-то своим мыслям, - Задрожала аж и выгнулась вся!
      - А у тебя, Денис, член большой? - полюбопытствовал Лешка, с трудом сдерживая смех.
      - Не маленький. - угрюмо отвечал Саломаха.
      - Тогда нормальная реакция. - авторитетно покивал Громов, - Дальше баба должна в объятия твои падать.
      - Вот она и упала, - согласился Саломаха, - правда не в объятия. Пока я соображал, что к чему, она хлоп на колени... - он покосился на Юлю, - ...в общем, стала меня французским способом любить. Я только успел на стенку облокотиться.
      - Молодец домохозяйка! - уважительно заметил Лешка.
      - Короче, ахнуть я не успел, как... э-э... кончилось все. Тут она меня легонько отпихнула, в урну этак брезгливо сплюнула и говорит: "Пить надо меньше!" А пока я мысли собирал - она хвать свое пальто и по коридору "цок-цок-цок"...
      - Действительно интересная история! - одобрила Юлечка, - И мораль какая оригинальная: "Пить надо меньше"... кто бы подумал? - она повернулась ко мне, - А не выпить ли нам по этому поводу еще пивка - а, Женечка!
      - Это только начало истории. - сказал Саломаха, не отрывая взгляда от своего (теперь уже пустого) стакана, - Сразу-то я и не подумал ничего, штаны застегнул и поплелся назад. Зато на другой день, когда проспался, думаю: "Мама родная! Как же я теперь с ней работать буду? Она, небось, на какие-то новые отношения рассчитывает, а я ни сном, ни духом..." Надо, думаю, с ней как-то объясниться - типа извиниться там...
      - Во дурак! - неодобрительно покачал головой Лешка. - Зачем извиняться, если она тебе дала? Вот если б не дала, тогда, конечно - а так только женщину обидишь!
      - Да уж какие там обиды... - Саломаха повертел в пальцах картонную подставку из-под своего стакана, - Короче, прихожу я на работу - а тетка эта на меня ноль реакции. Не то, чтобы в сторону смотрит или, там, не разговаривает - а просто ведет себя, как обычно, словно и не было между нами ничего! Был бы я поумнее - тоже бы спустил это дело на тормозах, а тут - завелся: значит, я переживаю, а ей - тьфу? И потом: кабы не боялся я, что она на меня всерьез глаз положит, то был бы непрочь дело это повторить...
      - Богатый букет эмоций! - похвалил Лешка.
      С серьезным видом, Саломаха покивал.
      - И вот когда народ из нашей комнаты на обед разбежался, а она еще какую-то работу заканчивала, подошел я к ней и начал что-то мычать. И... это надо было видеть: я стою, она сидит, но при этом умудряется сверху вниз на меня посмотреть - типа строгая учительница на хулигана - и говорит: "Тем, что я вам вчера сказала, тема исчерпывается!"
      - Что, на вы? - восхитился Лешка.
      - На вы, железно, и по отчеству! Говорит: "Я, Денис Аркадьевич, вчера даже растерялась - не на помощь же звать! Вы были совершенно невменяемы!" Что ей на это скажешь?... я и отвалил.
      - ...но эмоции стали еще богаче! - услужливо подсказал Лешка.
      - Ну да!... Зло меня разобрало: она, понимаешь, мой член... - Саломаха поперхнулся и опять искоса посмотрел на Юлю, - ...и я же хожу, как оплеванный! И главное, помню ведь, как она тогда задрожала, да выгнулась - а теперь говорит, что просто от меня, пьяного придурка побыстрее отвязаться хотела! Ну, думаю, погоди, ты у меня сама еще попросишь!...
      - Эт' правильно! - компетентно поддержал Лешка, - На место их надо ставить, зараз, чтоб знали!... Ну и дальше что было?
      - Поначалу ничего. Потому что держалась она так... э-э... официально - не подъедешь. Смотрела на меня, как на пустое место, говорила только о работе, а комплимент скажешь - презрительно улыбнется и все... у меня только уши краснели. Одним словом, не подступишься. Время, понимаешь, идет, а толку - ноль. Через неделю я только о том думать мог, как ее трахнуть... и никакого просвета!
      Лицо Саломахи порозовело, на лбу выступила еле заметная испарина. Он глубоко вздохнул и помассировал руками веки.
      - Тут-то я и вспомнил, как она обмолвилась: "Не на помощь же звать..." Думаю: если в тот раз не позвала, то и в другой не позовет - главное, в угол ее загнать, заразу! А тут, как на грех, в один прекрасный день слышу, как шеф просит ее к нему домой съездить за каким-то отчетом. Мол требуется позарез, а самому времени нет, да и дома никого - подвезти некому. Дал он ей ключ, как доехать, объяснил... Тут меня и осенило: только она ушла, я из Института выскочил, такси поймал и к шефу. Спрятался во дворе за кустиками, жду.
      Саломаха сделал драматическую паузу.
      - День, помнится, был прекрасный: весна, солнышко, почки набухают... часа три примерно - рабочее время. Ну, минут через двадцать появляется эта дама, заходит в подъезд... а я за ней. Звоню - открывает она и, понятное дело, глаза на лоб. А я: "Шеф вдогонку послал. - (а сам задыхаюсь, будто от метро бежал), - Велел кроме отчета еще и книжку одну захватить." Ну, она фыркнула недоверчиво, в сторону нехотя отошла... а я прямо в кабинет. И только она вслед за мной туда заходит, я и говорю: "Извините, мадам, но только никакую книгу мы отсюда забирать не будем, а будем продолжать то, что так успешно с вами однажды проделали!" - и раздеваться начинаю.
      Я опять посмотрел на своих друзей: оба подались вперед и внимательно слушали. Шумевшие вокруг англичане тактично отошли на второй план, шумевший за окном дождь стал почти неслышен.
      - Она аж глаза вытаращила, говорит: "И вы так в себе уверены?" А я мол конечно, я вас так просто отсюда не выпущу. И тут до меня дошло, что назад пути нет! Понимаете? Я ее и в самом деле не мог выпустить! Иначе потом не то, что ей в глаза - в зеркало не смог бы посмотреть! Получилось, что я не ее, а себя в угол загнал, и должен был теперь ее трахнуть, чего бы это ни стоило.
      Саломаха достал из кармана неожиданно чистый носовой платок, отер со лба пот и глубоко вздохнул.
      - Я больше всего на то надеялся, что в прошлый раз ей самой захотелось - наверно, и сейчас захочется, если постараться. Главное, не сдаваться, добиваться любой ценой - и тогда потом все будет нормально. Ну, она на секунду растерялась было, но тут же спохватилась, брови презрительно подняла и со своим видом учительским говорит: "Вот еще! Да я просто уйду и вас спрашивать не стану!" - и к двери, обойти меня пытается. Ну а я ее, естественно, руками прихватываю - а она мне, естественно, по морде. Я на это внимания не обращаю, прижимаю покрепче и давай блузку расстегивать... А она - прямо кошка дикая, я не ожидал даже: заехала мне кулаком - ну, это еще ничего: какие там у нее кулаки! - а вот ногти были длинные и острые, так что пришлось руки заломить. Дальше - больше: кусается, коленкой попыталась двинуть - чуть не попала, в самом деле. И главное, все это молча, шипит только сквозь зубы и рвется, как дикий зверь... В какой-то момент чуть в коридор не прорвалась, стул мне под ноги опрокинула. Ну, я догнал, заволок обратно и на диван завалил. Она - когтями мне в глаза... едва увернулся, по плечу проехала. И тут - не знаю, как это получилось... не сдержался, что ли - в общем, я ее ударил - раз, другой... и так от этого завелся - просто до темноты в глазах! Да еще эта установка моя - любой, мол, ценой... Я, понимаешь, ждал, что уже вот-вот, что еще немного - и она сдастся, ослабеет, и я снова почувствую эту ее дрожь... Но она никак не слабела - а я, чем дальше заходил, тем больше понимал, что назад пути нет - и тем больше злился! Вот ведь баба была: трепыхаться не перестала, даже когда ей и терять-то стало нечего - я от этого совсем озверел! В глазах красный туман, об установках уже знать не знаю, ведать не ведаю, а добиться одного хочу: чтобы сдалась, наконец, и закричала - если не от наслаждения, так хотя бы от боли!...
      Саломаха на секунду остановился, не сводя расширенных зрачков со своих вцепившихся в стол пальцев, коротко вздохнул и тихо закончил:
      - В конце концов она закричала.
      Мы молчали. Вновь стали слышны разговоры посетителей и шум дождя. Саломаха резко вскинул голову, но не встретил ни одного ответного взгляда. Он опустил глаза и продолжил тихим сдавленным голосом:
      - Потом очухался я, туман этот в глазах пропал... Смотрю - она без сознания. На руках, где я держал, синяки черные наливаются. Глаз подбит, юбка задрана, белье - в клочья, кровь повсюду... Короче, картинка из протокола. Я тоже в виде соответствующем: весь расхристанный, на рубашке рукав оторван, следы от ногтей. Все, думаю, приплыли - минимум восемь лет. Семья, карьера - к черту! Мама не переживет, сын без меня вырастет... пять минут кайфа - и вся жизнь коту под хвост!
      - А что, был кайф? - странно глянув на Саломаху, спросила Юлька.
      - Был. - тот сжал зубы, и на побледневших щеках его перекатились жесткие неприятные желваки, - Не столько от секса, сколько... Когда вот так барьеры опустишь, то опьянение - от чувства абсолютной свободы - обалденное... Да только тут же мне и поплохело - думаю: Господи, что ж теперь делать? Может, просто отвалить, и пусть потом доказывает? И сам же себе отвечаю: докажет, в пять минут докажет! Доплетется в таком вот виде до ближайшего отделения, и вперед - через полчаса в кутузке буду сидеть.
      Саломаха помолчал, снова машинально взявшись за свой пустой стакан. Потом еще тише, медленно выталкивая слова, продолжил:
      - И тут у меня мысль мелькнула: сейчас, пока она в отключке, подушку на лицо - и концы в воду...
      Он сглотнул слюну, и заговорил быстрее:
      - Думаю: если бросить ее потом на лестничной клетке, на другом этаже, то никто ее с этой квартирой не свяжет, а я приберусь - и шито-крыто! Голова у меня прояснилась - прямо, как компьютер: "щелк, щелк, щелк"... Дальше: если душить - я где-то читал, что мочевой пузырь слабеет, - так надо ее на пол стащить, чтоб не на диване. Плащ не забыть - забрать с собой... Не оставить отпечатков пальцев на сумке и туфлях... Это я сейчас рассказываю долго, а тогда все эти мысли вскачь, параллельно, за секунду какую-то. Там и подушка под рукой была, с дивана свалилась - старомодная такая, вышитая. Я ее подобрал - думаю, маловата... но, если двумя руками прижать, то, наверное, ничего...
      Он опять умолк. Задрожавшими руками поставил на стол стакан.
      - Думаю: стоп, еще раз, все хорошо продумать, чтоб не лопухнуться нигде. И так старательно представил себе, что буду делать - поэтапно. Душить, значит, затем тащить, подтирать и так далее... Потом - в подъезд на разведку: если никого нет, то я тело вытащу и спокойно домой пойду. По яркой солнечной улице. Приду, буду вести себя как обычно, спокойно разговаривать - с женой, сыном...
      Саломаха поднял голову, медленно обвел нас всех взглядом и вдруг жалко улыбнулся пухлыми дрожащими губами.
      - Понимаете, я вдруг так ярко почувствовал, каково мне будет... Какая там семья! Если милиция не найдет, то я сам... не выдержу. И тут меня холодный пот прошиб: Господи, как же близко я был к тому, чтобы... ну нет, думаю - лучше тюрьма!
      Он помолчал, глядя перед собой остановившимися глазами, будто вновь видя ту далекую комнату.
      - И что дальше?
      Голос Громова прозвучал так резко и неожиданно, что я вздрогнул.
      - Ничего. - Саломаха будто проснулся, глубоко вздохнул и пожал плечами. - Сижу, жду, пока очнется. Решил: будь, что будет... может, как-нибудь договорюсь с ней... ну, там, прощенья попрошу... Потом она пошевелилась, приоткрыла глаза, еще мутные такие - я набрался духу и начал лепетать: не знаю, мол, как так получилось, я не хотел...
      Он сделал паузу и вновь оглядел присутствующих, недоуменно задрав брови.
      - А у нее глаза вдруг такие круглые стали, она и говорит: "Ты что, Денис, обалдел? Мы же играли! Я думала, ты тоже играешь!"
      Воцарилось длительное и неприятное молчание. По удивленному лицу Саломахи было видно, что такой реакции он не ожидал.
      - И что потом? - наконец спросил Лешка.
      - А заревел я. - хрипло отвечал Саломаха, - Ей-Богу, сроду со мной такого не бывало, ни до, ни после - ревел, как младенец, сопли размазывал... А она гладила меня по головке и прощения просила... Представляете, она - у меня! За то, что на изнасилование спровоцировала! - Он снова оглядел присутствующих, задрав брови. - Все говорила, да говорила: что, мол, у нее и в мыслях ничего такого не было, что она просто немножко поиграть захотела... ну разве что, увлеклась чуть-чуть, но ведь и я увлекся... не могла ж она ни с того, ни с сего, отдаться по первому же требованию - кем бы она тогда выглядела?... вот она и пыталась лицо сохранить, но ведь видно ж было, что это игра, раз она вообще меня в квартиру впустила... а ведь все мои намерения были на мне крупными буквами написаны... - Саломаха говорил, копируя суетливую женскую интонацию (что почему-то вызывало странное ощущение гадливости), - ...и разве ж она в самом деле сопротивлялась?... да если б она всерьез сопротивлялась, она бы куда надо попала, а не мимо... и разве ж это я всерьез ее бил?... всего-то в четверть силы, да так интеллигентно - ясное дело, что понарошку...
      - И что с ней потом стало? - спросил я.
      - Ничего, жива. Что с ней сделается? - отвечал Саломаха, - Мы с ней потом еще пару раз встречались... правда уже без этой дури с побоями.
      Он помолчал, а потом добавил:
      - А вот ту секунду своего колебания - запомнил я на всю жизнь... Никогда нельзя быть уверенным, кто на что способен. Ну ладно, дамочку эту я не понял... так чужая душа - вообще потемки! Но ведь я и в себе черные дыры обнаружил - вот что меня потрясло! Идешь себе, идешь - и вдруг хлоп в такую дыру со всеми потрохами! Среди бела дня! На трезвую голову! - он обвел всех взглядом и умолк. Рассказ его, очевидно, был закончен.
      Опять воцарилось молчание - еще более длительное и более неприятное, чем раньше.
      - По-моему, ты сволочь, Саломаха! - хрипло сказала Юлька, - А потому твои раглагольствования о морали столь же некомпетентны и безнравственны, сколь и рассуждения человека с неполным средним образованием о квантовой механике!
      - Почему же, Юлечка? - притворно удивился Громов, - Ведь он же не убил эту женщину... мог, а не убил! В тюрьму готов был пойти, как Родион Раскольников!
      - Не юродствуй, Лешка!! - заорала Юля с такой яростью, что люди за соседними столиками оглянулись. - Ты ведь все прекрасно понимаешь: у порядочного человека и мысли такой возникнуть не должно - лежащую без сознания женщину душить!...
      - Юль, ты что? - удивился Лешка, - Господи, да какое тебе дело до этого идиота?!... Хочешь, я тебе ликера принесу? Ты, помнится, сладкое любила...
      Юлька отрицательно покачала головой.
      - А чего вы меня сволочью, да идиотом обзываете?
      Странная интонация Саломахи не вязалась со смыслом его слов. Синхронно, с трех точек пространства мы перевели взгляды на него - он улыбался!
      - А вы и поверили, да?... Ха-ха-ха!... - по его лицу гуляла кривая и несколько жутковатая улыбка, а тело начинало трястись в приступе хохота, - Поверили, да?! Ха-ха-ха-ха!...
      - Так ты чего, набрехал все? - несвойственно тихо спросил Лешка.
      - А ты думал, я и впрямь насильник?... Ха-ха-ха-ха!... - зашелся Саломаха. - Да ежели б я был, то неужто стал на всех углах об этом звонить?...
      - Ну, ты... - Лешка замялся, подбирая слово, - ...чудак. - он отодвинул свой стул и медленно поднялся на ноги. - Пора мне, ребята, спать - завтра вставать рано. - он кивнул мне и Юле, - До свиданья, приятно было после всех этих лет с вами увидеться.
      Прозвучали прощания. Лешка с Юлей обнялись и поцеловались, я (единственный) пожал руку Саломахе. Из паба мы вышли все вместе, но сразу же разделились: Саломаха отправился пешком в свой бесплатный приют, Лешка взял такси, а мы с Юлей - пошли к моей машине (для экономии денег и более тесного общения Юлька остановилась у нас дома). Перед тем, как завернуть за угол, что-то подсказало мне обернуться - и я увидал глядевшего нам вслед Саломаху. Таким он и остался в моей памяти: несколько обрюзгшая, но в целом еще статная фигура; куртка и пиджак расстегнуты; в просвете виднеется желтая душегрейка.
      Большую часть дороги до моей машины мы с Юлей промолчали; пятнадцать лет нашей дружбы делало молчание необременительным. "Серега твой не жалеет, что науку бросил?" - наконец спросил я; "Куда там!... - отвечала Юля, - Он, поди, и синус-то теперь не проинтегрирует!" Ливший весь день холодный дождь превратился в мельчайшую взвесь, равномерно заполнявшую все мировое пространство - от коричневых кирпичей дорожки до невидимых в темноте туч - и оседал на наших лицах тонкой водяной пленкой. "Но зарабатывает-то хорошо?" - "Еле-еле концы с концами сводим." (Я почувствовал укол совести за свое благополучие.) Мы пересекли Площадь Королевы Виктории и углубились в переулки. "Да что ж это у вас дождь всю дорогу!... - пожаловалась Юля, - С ума ведь можно сойти!"; "На завтра опять обещали." - отозвался я. Через пять минут мы уже сидели в машине - ехать нам было с полчаса (я жил в двадцати милях от Бирмингeма, в городе Ковентри). Ветровое стекло запотело - я включил обдув и поставил подогрев на максимум.
      - А все-таки он подлец! - неожиданно вырвалось у Юли. - У меня такое ощущение, будто я со скорпионом беседовала... бр-р! - она передернулась.
      - С каким скорпионом? - переспросил я, осторожно выруливая из переулка на главную дорогу, - А-а, с Саломахой... Так он же все набрехал...
      - Ты чего, Жень, - в юлькином голосе просквозило удивление, - и впрямь его уверениям поверил?...
      - Уверения здесь не при чем. - отвечал я, глядя на дорогу, - Из самой истории видно, что все это брехня.
      - И каким же это образом?
      Мы остановились у светофора. По тротуару мимо нас прошла компания болельщиков "Астон Виллы", все - в одинаковых красно-синих шарфах и шапочках.
      - Мотивировка у него хромает - и мужская ее часть, и женская. - объяснил я, - Скажем, эти его рассуждения о совести: при всем моем уважении к Денису Аркадьичу, трудно поверить, что ему в голову придет...
      - А вот тут я с тобой спорить не стану! - перебила Юлька, - Комсомольский вожак, пошляк, зануда беспросветный... - да такой троих убьет, включая собственную маму, лишь бы тюрьмы избежать!
      - Я такого не утверждал. - не согласился я. - Я лишь сказал, что в такой ситуации он рассуждать о совести не будет. Но она, совесть, у него есть... немного, но есть - поверь, я его лучше знаю. Плюс в решающий момент еще капля должна была пробудиться: это ж ведь совсем надо через свои инстинкты переступить, чтобы хладнокровно задушить лежащую без памяти женщину! И эта капля вполне могла удержать его от убийства... если б эта история правдой была, конечно...
      - Чушь! - в юлькином голосе чувствовалась хорошо знакомая мне упрямая нотка, - Он лишь потому не убил, что испугался... испугался, что его милиция поймает, несмотря на его план замечательный! - она помолчала, а затем добавила, - А если он все наврал, то зачем, спрашивается? Мы ведь его за язык не тянули.
      - Ну-у, это тоже можно объяснить. - я притормозил, пропуская старенькую "Тойоту", пытавшуюся выехать из боковой улочки, - К примеру, так: сексуальные фантазии в нем играют - вот он и воображает себя то насильником, то убийцей. Однако для полного удовлетворения ему нужно эту чушь порядочным людям поведать - чтоб их шокировать и тем самым свой рассказ как бы реальным сделать. А затем он от всего отрекается, потому что...
      - Ты эту теорию у Фрейда вычитал? - насмешливо перебила Юлька.
      Справа и слева узкую улицу обступили ярко освещенные дома - пабы, рестораны, кинотеатры, ночные клубы... Тысячи огней преломлялись в мириадах дождевых капель и смешивались в одно многоцветное марево, оставлявшее во рту отчетливый привкус вечера пятницы.
      - Ну, не знаю, как тебя убедить... - сказал я, - В его рассказе и с женской мотивировкой тоже не сходится... Вспомни хотя б, как он ее повреждения описывал: глаз подбит, вся в крови, лежит без сознания - правильно? И при этом: всю дорогу думала, что они "играют", и только кайф ловила?!... В мои представления о мазохизме это не укладывается!
      - Чушь это все. - отмахнулась Юлька, - Я могу тебе попроще объяснение предложить, без этих сексуальных извращений: очнулась она, значит, и видит, как Саломаха к ней с подушкой подбирается - он ведь подушку эту, небось, так в руках и таскал, верно? Рожа у парня перекошена; "Ну, - думает тетка, - конец мне пришел!... Единственный шанс - к шутке все свести!" И свела... умная, видать, баба.
      Мы выехали на шоссе, я прибавил скорости.
      - Не получается, Юль. - сказал я, - Если б она от страха все это наплела, то - как вышли они потом на улицу - она бы первому встречному менту его и сдала бы!
      - А вот и не обязательно, что сдала бы! - с жаром возразила Юлька, - Ты здесь, на Западе забурел и от родных корней оторвался: у нас женщине на изнасилование жаловаться - себе дороже. Менты у нас...
      - Не горячись. - перебил я ее, - Сама посуди, если даже в милицию она его не упекла, то неужели пощечину не дала и в рожу не плюнула?...
      - А может, и плюнула! - вскричала Юля, - Он, может, просто рассказать не успел!
      - Успел. - отвечал я, - Помнишь, что он сказал? Что они еще несколько раз встреча...
      - Да наврал этот гад все, а ты и поверил! - в юлькином голосе прозвучала такая экспрессия, что я с удивлением поглядел на нее...
      Наступило молчание. Дождь слегка усилился, и я внимательно смотрел на дорогу; справа и слева мелькали ярко-желтые (как во многих местах в Англии) противотуманные фонари. Я бросил косой взгляд на Юльку - та дулась.
      - Юль, ты чего? - удивился я, - Из-за такой ерунды расстраиваешься?... Да что это на тебя накатило?
      Она промолчала. Мокрая дорога блестела черно-желтыми бликами, машин было мало. Мы приближались к Ковентри.
      - Ты, Жень, стараешься быть в равной степени добрым ко всем людям на Земле! - сказала Юлька странно-злым голосом, - А быть добрым ко всем - это все равно, что быть равнодушным к каждому. Очень удобная позиция для сохранения собственной душевной чистоты и благополучия.
      Опять наступило молчание. Я включил радиоприемник; "There's no aphrodisiac like loneliness..." - мягко запел низкий женский голос. Размеренный стук дворников подчеркивал ритм песни, гудение хорошо отлаженного мотора создавало ровный уютный фон.
      - Было ли хоть раз, чтоб ты попросила меня о помощи, а я отказал? - спросил я.
      - Нет. - после паузы ответила Юля.
      - Бывало ли, что я помогал тебе без просьб? - спросил я.
      - Да. - после паузы ответила Юля.
      В кабине машины было сухо и тепло; "...youth, truth and a picture review..." - выводил низкий женский голос. И тут что-то заставило меня повернуться к Юле... она смотрела на меня одним из тех женских взглядов, от которых у мужчин, в каких бы отношениях они с этими женщинами ни находились, замирает сердце и перехватывает дыхание.
      - Я на тебя не сержусь. - сказал я.

      Юля пробыла у нас еще неделю - я и моя жена по очереди показывали ей окрестные замки; пару раз ездили в Лондон. Рассказ Саломахи никак более не обсуждался, и мне было показалось, что Юлька про него забыла. Однако, когда я подвозил ее к шедшему в аэропорт автобусу, она сказала, что собирается по приезде в Москву проверить саломахину историю, как она выразилась, "на вшивость". "Каким образом?" - поинтересовался я... но тут подошел ее автобус, и ответа на свой вопрос я не получил.
      После юлькиного отъезда моя жизнь вернулась в свое тихое русло: семейные заботы, лекции, семинары, студенты и - формулы, формулы, формулы... Однако саломахин рассказ не шел у меня из головы: что подвигло экс-комсомольца нести этакую чушь малознакомым людям? И почему Юлька так бурно среагировала на нее?...
      Ясное дело, шансов ответить на эти вопросы "дедуктивным" путем у меня не было. И не из-за отсутствия информации, а наоборот - я не мог объяснить уже имевшиеся факты. Для приведения своих мыслей в порядок я решил изложить саломахину историю на бумаге - так, собственно, и родилась первая часть настоящего рассказа. Смеха ради я показал ее своей жене - на что та, на мгновение задумавшись, выдала ТАКОЕ, что у меня полезли на лоб глаза. "Побойся Бога, Светка! - возопил я, - Ведь Юля - твоя подруга, что ты городишь?!" Но мою благоверную было уже не остановить: хлопая круглыми голубыми глазами, она не только разобрала рассказ Саломахи до последнего винтика, но и "спрогнозировала" события на будущее. "А то, что моя версия кажется нелепой, - заключила она, - так это потому, что я путано излагаю. Ты запиши ее, как следует, придумай какие-нибудь подробности пореалистичней - будто это Юлька сама рассказывает... тогда увидишь."
      Чтобы припереть ее к стене, я последовал этому предложению - на что ушло, при моей занятости, пара недель. "Ну, что скажешь?" - язвительно поинтересовался я, когда Светка прочитала написанное; "А разве я такое говорила? - удивилась та, - Надо же, совсем не помню!..." - и, воспользовавшись моим остобенением, удалилась в другую комнату.
      Так родилась вторая половина этого рассказа.

2.

       Впервые эта мысль пришла ко мне, когда автобус тронулся и стал удаляться от автостанции Ковентри. Махавший мне рукой Женька скрылся за поворотом... и тут у меня в голове будто раздался щелчок. Я с недоумением посмотрела вокруг: немногочисленные пассажиры возились, устраиваясь поудобнее, или смотрели в окна. В салоне автобуса играла негромкая музыка - мир продолжал существовать, ничего не заметив. Я откинулась на спинку кресла и зажмурилась... бурлившие внутри неоформленные желания становились намерениями, а потом планами, падая, как куски головоломки, в отведенные им пазы. Ветер со свистом проносился мимо окна автобуса; толстые английские коровы, жевавшие траву на окрестных полях, провожали меня удивленными взглядами. Мои щеки горели, сердце колотилось, как пойманная в кулак канарейка, а на одном из пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, саднил обломившийся ноготь. Два с половиной часа до аэропорта Хитроу пролетели в одну минуту - когда я вышла из автобуса, план был уже почти готов, не хватало лишь нескольких деталей. До моего рейса оставалось часа три, и все это время я прокружила по зданию терминала, остановившись лишь однажды - выпить апельсинового сока в баре. Я не могла ни стоять на месте, ни думать о чем-либо другом.
      Потом был полет, приземление, враждебная, как всегда, таможенница, выданный лишь через час багаж, замотанный делами Сережка, Ленинградское шоссе, ранний осенний снег вперемежку с черной грязью, беспорядочная мешанина московского дорожного движения - с гудками, скрежетом тормозов, злобными харями и неслышной бранью позади затемненных стекол иномарок. А еще потом была дверь нашей квартиры, восторженный визг облепивших меня детей и... что-то во мне дрогнуло. Я затрясла головой - продлившееся несколько часов наваждение рассеялось без следа. Мои скулы свела судорога, и я уткнулась в ванечкину грудь, чтобы скрыть хлынувшие из глаз слезы.
      Несколько следующих месяцев я обо всем этом не вспоминала. Не вспоминала совсем. Серая водоворот повседневщины закружил меня до полной замороченности: работа по дому, работа на работе, подработки и поиски новых подработок... каждодневная борьба за существование залепила глаза плотной пеленой. А потом, в один прекрасный день позвонила Ленка Евтеева и в числе прочего рассказала, что саломахина жена забрала с собой сына и уехала к какому-то богатому американцу. "А у Немчиновых родилась дочка. Представляешь - в наше время рожать!" - продолжала трещать Ленка... но я ее уже не слушала.
      В тот миг все стало на свои места, и я поняла, почему не смогла выполнить задуманного: из-за саломахиного сына.
      Я договорила с Ленкой, повесила трубку, прошла в ванную, заперла дверь и включила воду - ни ужаса, ни отвращения, испытанных мной на пути из Англии, я сейчас не чувствовала. Я испытывала спокойствие - до ощущения ледышек в ладонях и ступнях. Закрутив кран, я сбросила на пол одежду (поближе к стене, чтобы не попали брызги) и залезла в горячую воду... по коже ног побежали мурашки. Смысла просчитывать давно продуманный план еще раз не было, я помнила все до мельчайших подробностей. Сквозь дверь ванной пробивались мирные звуки семейного бытия: крики детей, бубнежка телевизора. В воздухе витало странное ощущение новизны: "окончательное решение" сделало меня не такой, какой я была десять минут назад. Я пошевелила пальцами ног, подняла руку - тело послушно отзывалось на приказы мозга... все - как всегда. Мои глаза бесцельно бродили по ванной: запотевшее зеркало над раковиной загадочно повернулось лицом внутрь, по синему кафелю стен сползали караваны жемчужных капель. Длинная извилистая трещина подобострастно змеилась по потолку. Откликнувшись на изменения, произошедшие в их хозяйке, предметы изменили свою привычную суть... я откинулась назад, стараясь погрузить в горячую воду как можно бульшую часть тела. Быстрые, суетливые волны заходили туда-сюда по нашей короткометражной ванне.
      После разговора с Ленкой я какое-то время медлила... не могла собраться, что ли?... Да и занята была - буквально ни минуты свободной. Так что прошел еще один месяц, пока на меня не снизошло относительное затишье: наш завлаб уехал в командировку, а в программистской фирме, где я подрабатывала, сорвался заказ.
      В тот день, 27-го февраля я проводила детей в школу, оделась, позавтракала (Сережка еще спал) и вышла из дома. На улице начиналась метель, влажные хлопья снега тяжеловесно падали на только что расчищенную дорогу. Не торопясь, я дошла до Арабатской, спустилась в метро, дождалась поезда, села на угловое сиденье и раскрыла книгу - чтобы не встречаться ни с кем глазами. Мимо проносились станции: Площадь Революции... Семеновская... Первомайская... наконец, объявили Щелковскую. Я вышла из вагона, поднялась по лестнице, прошагала по подземному переходу и оказалась на поверхости. (Мои глаза, без участия заторможенного сознания, регистрировали десятки ненужных деталей: вереницу выстроившихся вдоль улицы киосков, гигантский муравейник автобусной станции. Вдруг, без видимой причины, мне вспомнился Женька: что бы он подумал, узнав, куда и зачем я иду? Я невольно рассмеялась... он всегда меня идеализировал... да и не только меня - всех. За что я его и люблю.) С трудом вспоминая дорогу, я завернула за угол и зашагала к видневшемуся вдалеке саломахиному дому. Под сапогами равномерно хрустел свежевыпавший снег... ну да, восемь этажей, дверь подъезда выкрашена нелепой синей краской - точно так, как я помнила с того единственного дня рождения Саломахи, на котором была. Напротив подъезда располагалась телефонная будка - я зашла внутрь и набрала номер. Гудок... гудок... гудок... на каждый приходилось ровно два биения сердца. "Але." - саломахин голос звучал тускло и невыразительно. "Денис? Поговорить надо. - нарочито-хрипло сказала я, - Ты сейчас один?" "Один... - блекло отозвался голос, - А кто это?" Я повесила трубку на рычаг.
      Дальше: тридцать метров до парадного, десять загаженных кошками ступеней, путешествие в загаженном людьми лифте. Наконец я оказалась перед обитой рваным дерматином дверью. Звонка не было - вместо него висели два оборванных проводка. Руководствуясь наитием, я соединила концы - внутри квартиры раздалось приглушенное звякание. Пауза. Потом щелкнул замок, и дверь раскрылась.
      Четыре месяца, в течение которых я не видела Саломаху, оставили на нем жуткий отпечаток: он страшно похудел... вернее, исхудал и сгорбился. Глаза и щеки ввалились, с подбородка свисала жидкая седая бородка, воспаленные глаза слезились. Облачен он был в замызганное нелепо-короткое кимоно.
      - Юля?
      Я не успела поймать его взгляд... Саломаха отвел глаза в сторону и несколько раз переступил босыми ногами по грязному паркету. Из недр квартиры струились запахи запущенного холостяцкого жилища, смешанные с ароматом сандала и дребезжащей восточной музыкой.
      - Можно войти?
      Саломаха шагнул в сторону.
      - Куда пальто?
      - Сюда.
      Повесив сумку на плечо, я прошла в гостиную. Глаза немедленно наполнились слезами - натыканные всюду сандаловые палочки насыщали воздух едким дымом.
      - Куда можно сесть?
      Саломаха суетливо подбежал к дивану - на пол полетели книги, ворохи одежды, какие-то деревяшки, картонные коробки... Брезгливо поддернув платье, я села.
      Стоявший перед диваном журнальный столик покрывала грязная посуда. Шторы были плотно задернуты - полумрак нарушали лишь тлеющие огоньки сандаловых палочек и индикаторная панель музыкального центра. По стенам висели японские акварели, изображавшие сидящих на циновках старцев. Дополняя странную метаморфозу, произошедшую с Саломахой и его квартирой, из расставленных по углам динамиков лился скрежет индийских народных инструментов (а может быть, китайских - никогда не разбиралась в восточной музыке).
      - Как ты думаешь, зачем я к тебе пришла?
      Саломаха переминался с ноги на ногу у двери в комнату. Поймать его взгляд мне не удавалось.
      - Не знаю, Юля.
      В висках у меня застучало.
      - Не знаешь?
      Саломаха поднял глаза, но, не доведя до моего лица, отвел куда-то вбок.
      - Я прошу меня простить.
      Визг музыки достиг апогея и резко смолк. Я машинально посмотрела на музыкальный центр: кассета все еще крутилась... очевидно, перед ее концом оставался пустой кусок. Саломаха сел на стул, выпрямив спину - будто проглотил аршин. Ладони он сложил на коленях.
      - Я прошу меня простить. - он глубоко вздохнул, - Я говорю искренне... потому что раскаялся. Потому что изменился. Потому что увидел Свет.
      - Какой еще свет? - злобно не поняла я.
      - Всепроникающий Свет Христа. - произнес экс-комсомолец с такой экспрессией, что в горле у него пискнуло, - Исходящий из Его чела и оканчивающийся на челе Будды.
      Ближайшая ко мне сандаловая палочка (прилепленная куском пластилина к стеклу серванта) догорела до ножки и погасла, источая тонкую струйку дыма.
      - Что ты городишь? - я раздавила погасшую палочку в одной из грязных тарелок на столе, - При чем здесь Будда?
      - Ты не понимаешь! - воскликнул Саломаха, - И я тоже не понимал... раньше не понимал... пока не встретил людей, открывших мне глаза. - он вдруг глубоко наклонился, чуть не коснувшись лбом коленей, и стал качаться на стуле, как китайский болванчик, - Без них бы я погиб, не выдержав Тяжести Пути... Я бы сломался под Бременем Невежества и Зла... Я бы заблудился в Лабиринте Отчаяния... - он умолк, продолжая раскачиваться на стуле.
      - А зачем ты рассказал эту гнусную историю при всех?!... - спросила я, - Да еще налгал, будто мы с тобой потом встречались... - я поняла, что говорю о несущественных мелочах, и беспомощно замолчала.
      Опять наступила тишина, нарушаемая микроскопическими ударами снежинок по стеклу окна.
      - Ты ведь знаешь, что Вероника ушла от меня? - хрипло спросил Саломаха.
      - Да.
      Музыкальный центр равнодушно докручивал пустую магнитофонную ленту.
      - И что Андрюшу... нашего сына забрала с собой.
      - Да.
      Сандаловые палочки безучастно чадили в душный стоячий воздух.
      - Я плохо жил. И мне было послано Наказание. - не переставая раскачиваться, Саломаха закрыл лицо ладонями, но тут же бросил их обратно на колени, - А после Наказания был послан Свет. - он всхлипнул, - Я причинил тебе большое Зло... Сначала - из-за таящегося во мне Первобытного Греха, потом - из-за обуявшей меня Гордыни... И еще потому, что бремя Зла всегда порождает новое Зло...
      Он умолк.
      - Подонок. Господи, какой же ты подонок...
      - Был подонок. - эхом отозвался Саломаха, - Но теперь...
      - Заткнись!... - нервное напряжение брызнуло у меня из глаз слезами ярости, - Подонком ты был, подонком и остался!... И перестань нести эту чушь насчет Света и Христа... все равно не поверю, что ты... ты... - мои губы задрожали, и фраза осталась неоконченной.
      - Все, что я сказал, правда. - монотонно проговорил он, - Я теперь всегда говорю правду.
      По седой щетине на его щеке - слабым эхом к моим слезам - прокатилась одинокая мутная капля. Стараясь успокоиться, я на мгновение закрыла глаза и прислушалась к себе.
      Было тихо.
      - Господи! И ведь наказал же меня Бог за секунду бабской слабости...
      Позади раздался громкий щелчок - вздрогнув, я обернулась. Музыкальный центр, очевидно, докрутил кассету до конца и теперь перескочил на другую сторону - я сжалась в ожидании первого взвизга восточных инструментов. Но взвизга не последовало: колонки издали характерное для старых записей шипение... комнату наполнили звуки джаза - первые аккорды "Развлекателя" Скотта Джоплина. И так дико, как-то даже фальшиво прозвучали они здесь, среди сандаловых палочек, что я против воли истерически рассмеялась, повернулась к Саломахе и... столкнулась с ним взглядами. Экс-комсомолец исподлобья, с издевкой смотрел мне в лицо.
      - Насчет той секунды. - начал он хрипло. - Давно хотел тебя спросить...
      Думаю, что окончательное решение убить Саломаху было принято в тот момент, когда его издевателький взгляд коснулся моих глаз. Не слушая, что он говорит, я раскрыла сумку и достала газовый пистолет. (Его купил для меня Сережка, чтобы не страшно было ходить вечером по нашим подворотням... мне даже уже пришлось им однажды воспользоваться). Пистолет выглядел, как настоящий - Саломаха осекся на полуслове... а я, сдвигая большим пальцем предохранитель, подняла оружие на уровень его головы и нажала на курок. Раздался кликающе-шипящий звук - и порция сжиженного нервно-паралитического газа шлепнулась экс-комсомольцу в лицо.
      Несколько долей секунды Саломаха с ужасом смотрел мне в глаза, потом закашлялся... черты его лица разгладились, и он мягко повалился набок. В дымном воздухе раскачивались синкопированные аккорды "Развлекателя". Я достала из сумки и надела респиратор (случайно завалявшийся у меня в рабочем столе и ждавший своего часа с тех времен, когда я была общественным инструктором по гражданской обороне).
      Саломаха лежал на полу темной бесформенной грудой. Я подошла поближе, толкнула ногой - экс-комсомолец перевалился на спину и уставился неподвижным взглядом мне в глаза. Я знала (из инструкции к пистолету), что сознания он не потерял... но догадаться об этом по его лицу было невозможно.
      Стараясь не касаться дверных ручек, я вышла в переднюю, достала из пальто перчатки и, не спеша, надела. Потом пошла на кухню - согласно моим воспоминаниям несколькогодичной давности, там стояли табуретки с отвинчивающимися ножками (такие же, как в квартире моей мамы). Воспоминания не подвели, впрочем, у меня все равно имелся запасной план. Коридор и кухня были загажены еще хуже гостиной: пол усеян бумажками и, кажется, битым стеклом (под ногами хрустело)... не знаю, как Саломаха ходил здесь босиком. Я смахнула мусор с одной из табуреток перевернула ее и отвинтила ножку - в руках у меня оказалалась короткая, но увесистая дубинка.
      Следующим номером программы - поход в спальню: кровать была незастелена, всюду валялось какое-то тряпье. Я брезгливо сняла с подушки серую от грязи наволочку и обмотала правую руку от кисти до локтя.
      Несколько секунд я простояла на месте - не то, чтобы колебалась... скорее, не могла собраться с мыслями. За окном тоскливо брезжил пасмурный зимний день. С обшарпанных стен мудро глядели японские старцы. Музыкальный центр за стеной заиграл какой-то рэгтайм. С дубинкой наперевес я вернулась в гостиную... несколько секунд постояла на пороге, чтобы привыкнуть к полумраку (открывать шторы почему-то не хотелось). Потом подошла к Саломахе: глаза экс-комсомольца смотрели мне в лицо, но были лишены какого-либо выражения - что, очевидно, являлось результатом паралича лицевых мышц. Грудь вздымалась и опадала - равномерно, как у спящего младенца. Я попыталась зайти так, чтобы он меня не видел, но его глаза перекатились, отслеживая мои перемещения... что ж, нет так нет. Я на всякий случай прислушалась к себе, но (как и ожидала) никаких колебаний не услыхала... впрочем, как и злорадства или торжества... прямо Терминатор, а не женщина. Мной двигали не эмоции, а ощущение необходимости.
      Потом я зажмурилась, занесла дубинку и изо всех сил опустила на саломахин череп. И еще раз. И еще раз. И еще (под дубинкой что-то хрустнуло). И еще (хрустнуло опять). А потом еще раз - на всякий случай. И еще раз - для верности. И еще один раз...
      Когда я опомнилась, Саломаха уже не дышал. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Я взяла экс-комсомольца за руку - пульса не было. Пол вокруг был забрызган кровью... а также ближайшая стена... а также мое правое запястье. С удовлетворением улыбнувшись собственной предусмотрительности, я положила дубинку на пол, размотала наволочку, свернула ее кровью внутрь и убрала в сумку - на ней могли остаться волокна от моего платья, лучше не рисковать.
      Я прошла в переднюю, оделась. (Чувствовала я себя, прямо сказать, паршиво: меня мутило, колени подгибались, пальцы тряслись. Но при этом - спокойна, как кусок льда: ни страха, ни угрызений совести: несколько лет жизни с причиненным мне унижением оправдывали сделанное. И забыть Саломаха мне не давал: подкатывался еще несколько раз и даже звонил домой. В последний раз - с полгода назад: требовал, чтобы я с ним встретилась. Угрожал рассказать Сережке. Тот разговор в Англии оказался последней каплей... да Саломаху следовало убить за одно то, что он назвал меня "теткой" и "домохозяйкой"!... я нервно хихикнула.) Шагнула ко входной двери, посмотрела в глазок: пустой коридор подзорной трубой стягивался к лифту. Позади меня раздавались ленивые звуки какого-то блюза. Надо бы выключить... впрочем, пусть остается - вместо похоронного марша. Я сняла респиратор и спрятала его в сумочку.
      Глубоко вздохнув (чтобы унять тошноту), я открыла дверь и вышла из квартиры.

      В следующий раз я встретил Юльку через год после конференции в Бирмингеме, в Москве. Я пришел к ним с Серегой в гости - и мы просидели до четырех ночи. Уже незадолго до ухода я вспомнил саломахину историю и юлино намерение проверить ее "на вшивость". "Да я и не видела Саломаху больше. - отвечала Юлька, - На хрен он мне сдался?..." Согласно ее объяснениям, вскоре после возвращения из Англии экс-комсомолец по неизвестным причинам из Института ушел. А еще через несколько месяцев до Юли донесся слух, что Саломаху нашли при невыясненных обстоятельствах убитым в его же собственной квартире.
      Представьте себе мою реакцию - я с трудом удержался от возгласа удивления... но, естественно, ничего не сказал. Случайное совпадение - что оно могло изменить?
      Я перевел разговор на другую тему, а через полчаса, расцеловавшись со своими друзьями, поехал домой.